Ныне твоя Пенелопа[131] это тебе посылает, Улисс[132]!Но ты не пиши мне ответа. Сам приходи.Знаю, что Троя[133] погибла, ненавистная девам данайским,Будто уж не было Трои, и не было вовсе Приама[134].О, если б тогда, как из Спарты[135] на флоте бежал он,В ярых волнах утонул — обольститель лукавый,Я б не лежала теперь на холодном, покинутом ложе,Я б не роптала, что медленно дни так проходят,—Мне, что ищу обмануть эти долгие ночи,Праздных бы рук не томили навитые кросны[136].И когда ж не боялась я бед еще больших, чем были?Ведь любовь же заботы полна, хлопотливого страха.Все мне троянцы, казалось, злые тебя настигают,При имени Гектора[137] вся бледнею, бывало;Если расскажут, что Гектор сразил Антилоха[138],—Антилох причинял уж нам страх несказанный;Иль Менетиас[139] погиб от незримой засады, —Плакала: хитрости ваши могли не удасться;Кровью своей Триптолем[140] раскалил ли ликийскую стрелу —С смертью его и томленье мое оживало;Кто б ни погиб, наконец, у вас — в стане ахейском,—Вечно, как льдом, цепенело влюбленное сердце.Но чистой любви поспешил он — Зевес[141] правосудный:Пал Илион навсегда от бесстрашного мужа!Вспять возвратились вожди, алтари закурились,Отчим богам отдана дорогая добыча.Жены за милых мужей несут благодарные жертвы, —А они все про славу поют — победители Трои!Дивятся им строгие старцы, и пугливые девы дивятся;Супруга, на вые повиснув, слушает речи супруга.И иной же из них на столе представляет свирепые бои,Малою каплей вина целый Пергам[142] нарисует:Здесь протекал Симоис, там стонало гигейское поле,Здесь был высокий чертог злополучного старца Приама,Сюда вот Аякс[143], сюда же Улисс устремлялся,Здесь весь растерзанный Гектор пугал бурно мчавшихся коней,Все это нашему сыну родному (о тебе я спросить посылала)Нестор сказал престарелый, а после дитя мне сказало.Сказало оно, как зарезаны Рез и Долона[144],Как этот был сном, тот лукавой изменой был предан.Дерзнул ты, о! слишком и слишком своих позабывший,Ночью прокрасться коварно к фригийскому стану,И только вас двое, — отважные! стольких мужей умертвить.Но то хорошо, что ты был осторожен, что ты обо мне прежде вспомнил;Даже ужас объял твою грудь, когда ты, победитель, промчал,Другом сказавшись врагам, через стан их коней исмаирских[145].Но что для меня, что мышцами сильных разметанВ прах Илион, что поле теперь, где стена возвышалась, —Если я все остаюсь, как была, когда Троя стояла,Если по-прежнему все милого сердцу не вижу?Пусть его нет для других, для меня же Пергам остается,Где пленным волом уже пашет пришлец-победитель,—Уж жатва, где Троя была, и ярко, роскошноЗемля зацвела, потучнев от фригийския крови;Полупогребенные кости мужей поражаетВыгнутый плуг; руины трава уж покрыла.Тебя только нет, победитель! — И узнать не могу я,Зачем ты, жестокий, в какой стороне остаешься!Кто к сим брегам не направит кормы чужедальней,Отсель не уйдет, о тебе без многих и долгих расспросов;Ему, чтоб вручил тебе (если он где повстречает),Свиток всегда я отдам — там знакомую руку увидишь.Мы посылали уж в Пилос, в землю нелейскуюСтарого Нестора; в Пилос дошли лишь неверные слухи;Мы посылали и в Спарту, но правды и в Спарте не знают.В каких ты странах поселился, о! где ты безжалостно медлишь?Лучше б стояли поныне Феба[146] высокие стены!Сержусь малодушная я, увы! на свои уж обеты.Знала бы, где ты сражаешься, только б войны и боялась,С многими жалобы те же, долю одну бы делила.Чего я боюся — не знаю; однако всего же, всего я боюся.Безумная! — Горю конца уж не вижу…Сколько на море опасностей, сколько их суша скрывает,Столько причин все ищу я отсутствию долгому друга.Подчас и безумно помыслю: какое у вас сладострастье,И ты уже, может, пленен чужеземной любовью,Может быть, с нею и речи заводишь,Какую ты дома простую покинул супругу:Только что прясть она грубые нити умеет.Пусть ошибаюсь, и грешное слово пусть ветер развеет.Ужели ты, вольный, в разврате отсутствовать хочешь? —Меня ж с одинокого ложа сойти принуждаетРодитель Икарий[147] — бранит мою долгую верность;Но пусть, что угодно ему: я твоя, и твоей я должна называться;Пенелопа — останусь я вечно супругой Улисса.Он же стыдливой мольбой и святыней моей сокрушаетсяИ сам свое сердце смиряет.Дулийцы, самосцы и те, что высокий Ядинт посылает,Толпой сладострастной ко мне женихи набежали;Уж твоим завладели двором, и никто удержать их не может.Так верное сердце мое, а богатства Улиссовы гибнут.Что я тебе расскажу о Пизандре, свирепом Медонте,Эвримахе, о жадной душе Антиноя[148],И о всех, что на стыд себе ты питаешьЧрез труд и чрез кровь добытым достояньем?Ир[149] неимущий и жалкий Медантес[150] — последний из смертных,—Крайний нам стыд и позор! — и они обижать тебя смеют.Трое нас здесь беззащитных: робкая сердцем супруга,Да старец Лаэрт[151], да наш Телемак[152] — еще отрок.Он же недавно едва не погиб у меня через козни,Когда собрался было в Пилос, нашим не внемля советам.Но молю, да велят это боги — по ходу судеб неизменных, —Чтоб сын наш, в минуту кончины, и мне и тебе закрыл очи.Но здесь — ни Лаэрт, ко брани уже неспособный,Царством управить не может, теснимый от злобных соседей(Только бы жил Телемак: он будет и храбрый защитник,Хоть отроку ныне ему нужна родителя помощь),Ни я — отогнать не могу врагов от нашего крова:Ты возвратись к нам скорее, наша защита и пристань!Есть — и молюсь, чтобы жил он! — сын у тебя; его, в нежные лета,Ты должен всему обучить, чтоб был он достойным героем,Спеши на Лаэрта взглянуть и навеки сомкнуть ему вежды:Он последний, судьбою назначенный срок доживает;И я, что ребенком тебя проводила, — наверно,Когда возвратишься домой, тебе покажусь уж старушкой.<1843>
