Оказалось, не все гаражи были заброшенными. В один из вполне себе целых, заставленный коробками, мешками и ящиками, трубники затолкали едва доковылявшего сюда Васюту.
Второй трубник, кривоносый и очень худой, имя которого пока оставалось неизвестным, сказал Хмурому:
– Потап не осерчает, что мы без него стали с пузаном разбираться?
– Не надо со мной разбираться! – испугался сочинитель. – Там, возле лицея, мои друзья! Они сейчас сюда придут, и тогда…
Что именно «тогда», Васюта не успел придумать, но ему и не пришлось. Кривоносый трубник замахал руками:
– Видишь, Хмурый, он еще и не один тут! Давай запрем его, а потом с Потапом вернемся, пусть сам его допрашивает.
– Ну, давай, чего уж… – проворчал Хмурый. – Только связать его надо и кляпом пасть заткнуть, а то ведь искать его станут.
– Если уже не ищут… – вырвалось у сочинителя, за что он тут же получил по зубам.
После этого его крепко-накрепко связали и заткнули рот грязной промасленной тряпкой. А затем Хмурый зачем-то сорвал с него кепку, но не выбросил, а сунул в карман. Когда трубники вышли за ворота гаража, Васюта услышал, как лязгнул запираемый замок. А самого сочинителя приняла в объятия непроглядная тьма, приведя с собой за компанию поистине животный ужас и добавив в раненую ногу еще больше нарастающей боли.
Сочинитель принялся хоть и мысленно, но совершенно безжалостно себя ругать, используя даже и те выражения, которые совсем недавно коробили его в выкриках осиц. Он сделал как минимум три ошибки: не послушался Сиса и не держал наготове «Никель»; забыл про осторожность и «выпал» из укрытия; не заорал, прося о помощи, когда трубники ворвались в гараж, – а ведь свои его могли бы услышать и наверняка бы спасли. А вот теперь не поорешь – кляп во рту. Оставалось лишь надеяться, что его все-таки будут искать и найдут.
Вскоре и впрямь за воротами послышались знакомые голоса: «папы», «мамы», Олюшки…
– Да не мог он сам уйти, он еще на ногу еле ступает!
– И с чего бы ему уходить?
– Ты не мог гаражом ошибиться?
– Что я, мальчик, гаражами ошибаться?
– Все равно надо все проверить!
– О! Смотрите! Что это вон там валяется?
– Да это же Васина кепка!
И тотчас звуки шагов стали быстро удаляться.
«Постойте! Я здесь!» – попытался выкрикнуть Васюта, но издал лишь невнятное мычание. Стало так обидно, что он поклялся себе: если выживет – перестанет тупить, будет трижды думать, прежде чем что-то сделать. Потому что надоело уже совершать идиотские ошибки, а теперь, перед Олюшкой, это еще и охренительно стыдно делать! И от злости он почти непроизвольно сочинил садюшку. Только на сей раз не о родственниках, а про себя самого, вспомнив вдруг почему-то, что в детстве он неплохо пел и даже одно время мечтал стать певцом:
Вася лизнул на морозе качели, Васин язык отогреть не успели… К пению Васенька больше не годный. Правда, мычит он теперь превосходно.
Сколько он так просидел в темноте – непонятно, тьма будто поглотила и само время. Свои сюда больше так и не вернулись, да и ничьих больше голосов он тоже не слышал. А потом, видимо, задремал, поскольку лязг открываемого замка заставил его вздрогнуть.
Проникший в гараж дневной свет заставил Васюту зажмуриться. Он услышал голос Хмурого:
– Вот, Потап, это тот самый чел, который поехал в Канталахти с нашим Подухой.
– Ты точно уверен? – прозвучал второй, незнакомый голос, который звучал на удивление мягко, будто бы даже ласково.
– Точно. Он водителем того вездехода был. Как-то его… то ли Васюном, то ли Васяткой называли…
– Ну, давай побеседуем с этим Васяткой, – вновь будто и правда ласково сказал Потап.
Этот приятный голос почти успокоил Васюту, и он уже безбоязненно распахнул глаза. И едва не захлопнул их снова, а если бы не кляп, то еще непременно бы и вскрикнул: перед ним стоял бугай под два метра ростом с заросшим черной щетиной, почти горилльим лицом, а его предплечья, открытые закатанными рукавами серой куртки, вряд ли были тоньше Васютиных ног. Ему больше подошел бы позывной Потапыч, чем Потап, – возможно, такой изначально и был, а потом сократили. Чем-то он походил на ставшего жертвой «черных металлургов» Мамонта[27] – уж не старший ли его брат? – только был раза в полтора крупней и страшнее.
– Ну что, – задушевным тоном произнес этот медведище, – расскажешь все сразу или сперва тебе что-нибудь сломать?
– Ясен пень, сразу, – нервно сглотнул Васюта. – Я ведь не отказываюсь. Только вы скажите, что именно вас интересует?
– Дурачком только прикидываешься или таким уродился? – казалось, искренне заинтересовался главарь трубников.
– Таким уро… – закивал сочинитель, но тут же замотал головой: – Я не дурачок! И не прикидываюсь. Но я же не знаю, с какого момента вам рассказывать: с того, как мы отсюда уехали, или с того, как уже назад вернулись?
– Нет, он не прикидывается дурачком, – обернулся Потап к стоявшему позади Хмурому. – Он из нас дураков хочет сделать. Как думаешь, что ему сначала сломать – только пальцы или сразу руку?
– Руку он не выдержит, – сказал Хмурый. – Слабак же, сразу в обморок брякнется, откачивай его потом.
