– Тоже верно, – опомнился и впрямь слегка обалдевший Околот. И скомандовал: – Васюта – живо в «микроскоп», дома все окончательно решим.
Васюта в этот раз увидел на месте «микроскопа» пистолет. Непонятно почему – наверное, больше всего ему хотелось со стыда застрелиться. Правда, по виду тот больше напоминал стреляющую водой детскую игрушку, но анализировать свои ассоциации сочинитель не стал и поскорее коснулся приманки.
А пока трясся в темноте по дороге к дому, сочинил новый «семейный» стишок:
Мама на папу ругается, плачет: – Ты и к столбу ревновать меня начал! – Столб твой сейчас, – папа тоже ругался, – Мне неодетым в дверях повстречался!
Васюте и правда было очень-очень стыдно. Он всегда считал ревность недостойным порядочного человека чувством. Ведь если ты порядочный, то не собираешься изменять своей половинке, тем более если ты ее действительно любишь. Но если при этом допускаешь, что она тебе изменить может, то автоматически считаешь ее ниже себя по моральному облику. А значит, ты морально недоразвитый, ответной любви недостоин и ревновать никакого права не имеешь. Тут он призадумался. По такой логике выходило, что если ты нормальный, то это право у тебя есть…
Сочинитель понял, что окончательно запутался и что порядочным себя назвать не может хотя бы уже потому, что, несмотря ни на какую логику, продолжал ревновать. Точнее сказать, он доверял Олюшке, но все равно категорически был против того, чтобы она находилась в темном замкнутом пространстве вдвоем с наверняка не особо морально чистоплотным трубником. Да еще так долго! Да еще их там будет трясти и кидать при этом друг на дружку! А сам он при этом должен будет лежать в постельке и все это представлять?! Нет уж, пусть он и непорядочный ревнивец, но уж точно не мазохист!
И тут вдруг к нему в голову пришла тоже на первый взгляд не особо порядочная идея.
Дома Васютину рану осмотрел Околот и пожал плечами:
– Я не врач. Покраснение есть, даже будто чуть припухло вокруг, но я думаю, это от сегодняшних нагрузок. Главное, нет загноения.
После этого Олюшка промыла сочинителю рану оставшимся отваром, приложила лечебную траву и вновь забинтовала. Околот к этому времени уже ушел к себе, заторопилась и она:
– Лива, Сис, идемте к нашим, они ведь собирались еще раз обсудить все на завтра.
– А я? – вскинулся Васюта.
– А ты лежи, отдыхай и выздоравливай. С Дедом пообщайся, ему ведь тоже идти с нами незачем.
Васюта изобразил обиженно-страдальческий вид, на самом же деле продолжал обдумывать свою казавшуюся вполне осуществимой идею. И когда «родители» с Олюшкой ушли, пристально посмотрел на Валентина Николаевича:
– Дед, на тебя положиться можно?
– Только если не в буквальном смысле, – захихикал тот, – а то рассыплюсь.
– Мне сейчас не до шуток, – нахмурился сочинитель.
– Да можно, можно, – стал серьезным и Дед. – Даже обидно, что сомневаешься.
– Тогда у меня будет к тебе просьба: поговори сегодня с батей… ну, в смысле, с Сисом… с Серегой… Только чтобы больше никто не слышал.
– Даже Ленка?
– Лучше бы, чтобы и она, если получится. Но главное, чтобы не услышала Олюшка!
И Васюта поделился с Дедом своим планом. Он хотел, чтобы завтра перед выходом из дома Сис немного задержался, подождав, пока выйдут Олюшка и Лива, а потом дал ему дотронуться до «микроскопа». Таким образом, когда Олюшка с Хмурым окажутся внутри гостинца, там уже будет сидеть он. Изнутри осица ничего с этим поделать не сможет, так что он, Васюта, тоже отправится к вездеходу.
– Дело ведь тут не в вездеходе? – прищурился Дед. – Только не ври!
– Ясен пень, не в вездеходе, – не стал выкручиваться Васюта. – Я не хочу, чтобы моя девушка оказалась с этим хмырем в «микроскопе», да еще так надолго. Только не подумай, что я ей не доверяю!..
– Да я и не думаю, – отмахнулся, не дав ему договорить, Валентин Николаевич. – Я бы и сам свою Катюху, царство ей небесное, с чужим мужиком никуда не пустил. А тут еще в тесноте да в темноте…
– Еще и трясет, и раскачивает! – закивал сочинитель.
– Ну, коли еще и так, то тебе там как пить дать быть нужно! И лучше даже без хмыря, только с ней.
– Без него не обойтись… – тяжело вздохнул Васюта. И спросил с надеждой: – Значит, сделаешь?
– Сделаю, внучек. Отдыхай, набирайся сил перед завтра.
Наутро все вышло именно так, как задумал сочинитель. Дед заранее поговорил с сыном, и тот, когда они с Ливой и Олюшкой стали выходить из дома, захлопал себя по карманам:
– Спички не взял!
– Кого поджигать-то собрался? – усмехнулась супруга.
– Поход без спичек – что жених без яичек! – ответил ей муж.
Засмеялись все, даже Олюшка, и они с Ливой вышли. А Сис вернулся в горенку к Васюте и достал «микроскоп»:
– Видишь чего?
– Погоди, дай мне сначала мой «Никель».
Васюта сам не заметил, как быстро привык в новых условиях к оружию. Выходить из дома без автомата казалось почти столь же неуместным, как без штанов, только куда менее безопасным. Сис, проведший здесь всю жизнь, считал это само собой разумеющимся, потому протянул «сыну» «Никель», не требуя пояснений. Повторил лишь:
– Ты видишь чего-нибудь на месте «микроскопа»?
