Если кто-нибудь из пациентов спрашивал Котара: «А вы иногда встречаетесь с Германтами?», профессор со всей искренностью отвечал: «Может быть, не с самими Германтами, не знаю. Но я вижу весь высший свет в гостях у моих друзей. Вы, конечно, слыхали о Вердюренах. Они знакомы со всеми. И потом, это не какие-нибудь облезлые аристократы. У них за душой кое-что имеется. Состояние г-жи Вердюрен оценивают примерно в тридцать пять миллионов. Да уж, тридцать пять миллионов – это вам не что-нибудь. Так что она обходных путей не ищет. Вот вы упомянули герцогиню Германтскую. Я вам объясню разницу. Г-жа Вердюрен – гранд-дама, а герцогиня Германтская, небось, еле сводит концы с концами. Улавливаете оттенки? Одним словом, ездит к ней герцогиня Германтская или не ездит, госпожа Вердюрен принимает и всяких там Щербатофф, и всяких там Форшвилей и tutti quanti, птиц самого высокого полета, всю знать Франции и Наварры, и я с ними болтаю запанибрата. Кстати, эта публика так и ищет знакомства со светилами науки», – добавлял он с улыбкой, исполненной польщенного самолюбия, расцветавшей у него на устах от ощущения удовлетворенной гордыни – и не столько оттого, что теперь к нему применяли выражение, которое когда-то приберегали для Потена, Шарко и так далее, сколько оттого, что сам он теперь научился правильно употреблять все выражения, освященные обычаем, и после упорных трудов прекрасно ими овладел. Так, назвав мне среди тех, кого принимала г-жа Вердюрен, княгиню Щербатофф, Котар добавлял, подмигивая: «Чувствуете, что это за дом? Понимаете, что я имею в виду?» Он хотел сказать, что дом самый что ни на есть элегантный. Хотя принимать у себя русскую даму, знакомую только с великой княгиней Евдокией, было не бог весть каким успехом. Но даже если бы княгиня Щербатофф вообще не была с ней знакома, это бы не заставило Котара думать хуже о несравненном великолепии салона Вердюренов и меньше радоваться тому, что он там принят. Великолепие, осеняющее в наших глазах людей, с которыми мы общаемся, так же истинно, как великолепие театральных актеров, на чьи костюмы директору нет нужды тратить сотни тысяч франков, чтобы купить настоящие наряды и неподдельные драгоценности, ведь они совершенно не произведут впечатления, а вот великий художник-декоратор создаст впечатление в тысячу раз более роскошного великолепия, заставив искусственный луч играть на камзоле из грубого холста, усеянном стеклянными бриллиантами, и на бумажном плаще. Бывает, что человек провел жизнь среди великих мира сего, но для него они были скучными родственниками или надоедливыми знакомыми, потому что привычка, усвоенная с колыбели, лишила их в его глазах малейшего обаяния. Но зато стоит этому же человеку случайно замешаться в толпу ничем не примечательных личностей, и вот уже бесчисленные Котары живут, ослепленные очарованием титулованных дам, и воображают, что их салоны – средоточие аристократической изысканности, хотя на самом деле этим дамам далеко даже до г-жи де Вильпаризи и ее подруг (деклассированных аристократок, что воспитывались в среде знати, которая теперь не хочет их видеть), чьей дружбой гордилось многие, но если бы те, что ими восхищались, опубликовали свои мемуары и привели в них имена этих дам и их гостей, оказалось бы, что этих имен не помнит никто и г-жа де Камбремер не больше, чем герцогиня Германтская. Но что за беда! Зато у какого-нибудь Котара появилась своя маркиза, правда, он титуловал ее «баронессой», точь-в-точь как ту «баронессу» в пьесе Мариво, которую никогда не называют по имени и даже неизвестно, имеется ли у нее какое-нибудь имя вообще[214]. Но Котар верит, что в этой даме воплощается вся аристократия (которая о ней понятия не имеет), тем более что чем сомнительнее титул, тем больше корон красуется на бокалах, на столовом серебре, на почтовой бумаге, на сундуках. Множество Котаров, воображающих, будто прожили свой век в самом средоточии Сен-Жерменского предместья, были, вероятно, сильнее очарованы феодальными грезами, чем те, кто в самом деле жил среди коронованных особ; так скромному коммерсанту, который по воскресеньям отправляется иной раз осматривать «древние» здания, самыми «средневековыми» кажутся дома, сложенные из современного камня, чьи своды ученики Виолле-ле-Дюка[215] покрасили в синий цвет и усеяли золотыми звездами. «Княгиня будет в Менвиле, – продолжал Котар. – Она поедет в одном поезде с нами. Но я вас не стану сразу знакомить. Лучше пускай это сделает госпожа Вердюрен. Разве что мне представится предлог. Уж я его тогда не упущу». – «О чем вы говорили?» – осведомился Саньет, притворяясь, будто выходил подышать воздухом. «Я процитировал хорошо вам известные слова самого выдающегося человека конца века (я, разумеется, имею в виду восемнадцатый), – пояснил Бришо, – которого зовут Шарль-Морис, аббат де Перигор[216]. Вначале он был многообещающим журналистом. Но сбился с пути, я хочу сказать – стал министром! Такие каверзы строит нам жизнь. Бессовестный, в сущности, политик, этот высокородный вельможа с великолепным пренебрежением не стеснялся, когда вздумается, работать и на наших и на ваших, о чем нельзя не упомянуть, и умер в лоне левоцентризма».
