Княгиня была очень богата; на все премьеры она брала большую ложу бенуара и с позволения г-жи Вердюрен приглашала туда «верных», но никого больше. Люди показывали друг другу эту загадочную бледную даму, состарившуюся, но не поседевшую, а скорее порыжевшую, как сморщенные, но стойкие ягоды в живой изгороди. Все восхищались ее могуществом и ее смирением, ведь при ней всегда состояли академик Бришо, один знаменитый ученый, Котар, лучший пианист нашего времени, а позже еще и г-н де Шарлюс, и тем не менее она всегда старалась заказать самую темную ложу, сидела в глубине, совершенно не интересовалась зрительным залом и оставалась исключительно в распоряжении небольшой компании, которая незадолго до конца представления удалялась вслед за своей странной повелительницей, не лишенной застенчивой, чарующей, поблекшей красоты. Г-жа Щербатофф не смотрела в зал и пряталась в тени потому, что пыталась забыть о существовании настоящего света, с которым страстно желала и не могла познакомиться; «тесная компания» в бенуаре была для нее сродни той мертвой неподвижности, которой спасаются некоторые животные, почуяв опасность. И все-таки из любопытства и из любви к новизне светские люди, пожалуй, обращали на эту загадочную незнакомку больше внимания, чем на знаменитостей в передних ложах, которым все наносили визиты. Люди воображали, что она отличается от их знакомых и что кружок выдающихся личностей собирается вокруг нее благодаря ее восхитительному уму и божественной доброте. Если с княгиней о ком-нибудь заговаривали или кого-нибудь ей представляли, она была вынуждена напускать на себя ледяной вид, чтобы поддерживать легенду о том, что она ненавидит свет. Тем не менее при поддержке Котара или г-жи Вердюрен кому-то все же удавалось с ней познакомиться, и она так упивалась новым знакомством, что забывала легенду о добровольном затворничестве и не жалела сил, чтобы угодить новому лицу. Если новый знакомый оказывался посредственностью, все удивлялись. «Какая странная эта княгиня, никого знать не желает, а для этого невыразительного существа сделала исключение». Но такие освежающие знакомства выпадали ей редко, и княгиня жила затворницей в тесном кругу «верных».
Котар гораздо чаще говорил: «Я его увижу в среду у Вердюренов», чем «Я его увижу во вторник в Академии». Он упоминал о средах как о таком же важном и неотменимом занятии. Впрочем, Котар был из тех не слишком популярных в обществе людей, которым последовать приглашению в гости представляется таким же непременным долгом, как исполнение приказа вроде призыва на военную службу или вызова в суд. Пропустить среду у Вердюренов он мог только ради очень важного визита к пациенту; впрочем, важность зависела скорее от ранга больного, чем от тяжести заболевания. Так что при всем своем добродушии Котар отказывался от радостей среды не ради рабочего, у которого случился удар, а ради насморка у министра. Да и в этом случае он говорил жене: «Ты уж извинись за меня как следует перед госпожой Вердюрен. Предупреди, что я опоздаю. Его превосходительство мог бы выбрать для своей простуды другой день». Однажды в среду их кухарка перерезала себе вену на руке, и Котар, уже в смокинге, готовый ехать к Вердюренам, только плечами пожал, когда жена робко попросила его перевязать страдалицу. «Я не могу, Леонтина, – взвыл он, – ты же видишь, я уже в белом жилете». Чтобы не сердить мужа, г-жа Котар поспешно послала за главным врачом клиники. Тот, спеша на вызов, взял автомобиль, и когда он въезжал во двор, автомобиль Котара как раз выезжал оттуда, чтобы везти хозяина к Вердюренам, и они добрых пять минут никак не могли разъехаться. Г-жа Котар сконфузилась, понимая, что главный врач видел своего начальника в вечернем костюме. Котар проклинал задержку, а может, и терзался угрызениями совести, и уехал в отвратительном настроении, так что все радости среды насилу его развеселили.
