Риель тем временем складывал пальцы, и заклинание шевелило воздух вокруг выбранного куста. Диковинные листья медленно, но уловимо глазом увеличивались в размерах, на стволе проклевывались новые побеги, верхушка увенчивалась цветоножкой с тугим бутоном. Бутон набухал, розовел, раскрывался, и превращался в рубиново-красный цветок изумительной красоты. Риель завершил заклинание. Я подошла поближе, коснулась нежных листьев. Они были настоящими, живыми на ощупь, и пахли сладковатой садовой свежестью.
Отвлекаясь от метаморфоз куста, я заметила, как поврежденная кожа кисти бледнела во время заклинания, и покрывалась тонкими сине-фиолетовыми прожилками. Ладонь поблескивала и набухала, словно наливаясь энергией, не находящей выхода.
— Вам больно это делать? — не сдержала я бестактный вопрос.
Я устыдилась, но моя непосредственность была прощена.
— Да, — ответил канцлер просто. — Энергия, выходящая через пальцы, должна распределяться равномерно, а мне это недоступно. Я прошу вас не распространяться об этом, леди Хэмвей, и об этой комнате — тоже. Эта комната — мой тихий угол. Сюда не допускаются даже мои Младшие.
— Тем не менее, я здесь…
Он кивнул, его здоровая рука коснулась моего плеча. Нервная паутинка защекотала мне спину, колени задрожали взволнованной слабостью.
— Вы — особый случай, — сказал он, заглянув мне в глаза. — Ведь у нас с вами теперь есть кое-что общее.
— Пока еще нет. Я еще не дала ответ господину Гренэлису.
Я смогла возразить, но не смогла сделать это твердо и убедительно. Вся моя сущность трепетала мотыльком, и в ней почти не оставалось места для воли и разума.
Риель согласно кивнул, надевая перчатки.
— Знаете, цветы — это проба пера, — сказал он. — Дальше будут более рациональные проекты: овощи, злаки. Конечно, нужны испытания. Необходимо убедиться, что продукты безопасны. Но если все получится, Ниратан забудет о проблемах с продовольствием.
Да, это весьма актуальный вопрос, особенно для территорий, неудобных для земледелия… Я честно попыталась зацепить внимание за земледелие, но то разъезжалось, как ноги на льду.
— Леди Хэмвей, я обещал не торопить вас, — на лице канцлера появилась деловитость, — и я не тороплю. Но удовлетворите мое любопытство. Вы уже приняли какое-либо решение относительно своего наследства?
Я сцепила пальцы в замок, чуть охлаждаясь и чуть концентрируясь.
— Сейчас эта идея уже не кажется мне столь безумной, — ответила я искренне. — Она уже почти не пугает меня.
— Я могу расценивать этот ответ как согласие?
Я замешкалась и замялась, зажалась и забуксовала, и вдруг услышала собственный голос, летящий со стороны.
— Да, Первый, — сказал голос почти твердо, и я вздрогнула, не ожидав его, и не будучи готовой к нему.
Канцлер указал мне на скамью, дождался, пока я займу ее, и присел сам.
— Я рад, что вы нашли в себе силы принять это непростое, но разумное решение, — сказал он. — И да, вы можете обращаться ко мне по имени. В кулуарной обстановке имени достаточно.
Я смутилась, и пообещала с улыбкой:
— Постараюсь привыкнуть.
— Вы уже думали о том, с чего начать?
У меня не так уж много вариантов начала…
— Полагаю, надо предъявить документы Собранию Лордов, — ответила я, стараясь подстроить свой мотыльковый тон под его деловой, чтобы они гармонировали. — Но сначала необходимо как-то добраться до него. Меня ведь разыскивают, и, вероятно, разыскивают весьма активно.
— Господин Гренэлис поможет вам попасть на Ласточкин утес незамеченной, — заверил канцлер. — Другой вопрос, какой реакции ожидать от Собрания Лордов? Вы знаете его членов? Насколько они верны королеве?
— Мне трудно судить об этом, — помрачнела я.
— Понимаю. Это не та тема, на которую принято распространяться, — быстро согласился он. — Еще вопрос: насколько верны вам ваши спутники?
Я помрачнела еще сильнее.
— Что вы имеете в виду? Шеил абсолютно надежен.
— Вы знаете, что один из его солдат просил мою племянницу сделать транслятор? Для чего?
Я усмехнулась с облегчением.
— О, нет, это не для того, чтобы информировать Лилиан! Шеил всего лишь хотел связаться с дочерью, убедиться, что у нее все в порядке…
— Вы уверены? Вы присутствовали при разговоре?
Беседа стала стремительнее и напряженнее. Канцлер вдруг словно заторопился куда-то, его тон набрал важность и напор. Я начала теряться и нервничать уже не бабочкой, а лисой, которую собаки загоняют в угол курятника.
— Нет, не присутствовала, но…
— Вы хорошо знаете капитана Н-Дешью? — канцлер перебил меня безо всякого такта. — Вы можете назвать его своим другом?
Нет, я не хорошо его знаю, и нет, я не могу назвать его своим другом. Он молчалив, скрытен и скуп на эмоции, я вообще сомневаюсь, что кто-либо знает его хорошо. Мы довольно приятно общались в Эрдли и Лойдерине, но говорила, в том числе о личном, в основном я. Я вываливала на него сведения без оглядки, он же все больше впитывал, и обоим подходил этот формат. И, безусловно, чрезмерной близости препятствовал статусный барьер. Люди могут быть сколь угодно милы друг другу, но полноценная дружба (как и любовь) возможна лишь между равными. Думаю, он понимает это не хуже меня.
