Один раз солдат принес мне горький ниратанский чай. Он держал бокал у моих губ, и все время опасливо косился на мои связанные, обезвреженные руки. Смуглый юноша в темно-зеленой форме был красив, как и остальные люди в лагере. Почему-то я обратила на это внимание, подумав, что Ксавьера Дионте, должно быть, любит окружать себя красотой. Ее солдаты — мужчины и женщины — походили на театральных актеров; ее лошади были ухожены и декорированы, словно предназначены не для похода, а для парада; ее шатры сочетались друг с другом по цвету. Ксавьера не носила форму службы безопасности, заменив ее на узкие брюки и тунику под цвет волос. Ее волосы были чисты и причесаны, несмотря на походные условия, холеные руки сияли маникюром и перстнями. В первую встречу я назвала ее немытой обезьяной, но вскоре мне пришлось признаться себе, что южная солдафонка выглядит более лощеной, чем я — фрейлина королевы первой страны континента.
Я пыталась говорить с юношей, принесшим чай, но тот предпочитал не слышать моего голоса, и не видеть моего лица. Когда служанка в укороченной дорожной юбке принесла горшок, дабы помочь с естественными надобностями, мне удалось переброситься парой фраз хотя бы с ней. На шее миловидной молодой женщины я заметила грубый шрам от ожога, и, чтобы завязать разговор, спросила:
— Это сделала твоя госпожа?
Та покачала головой.
— Она мне не госпожа. Она моя Старшая, и порой бывает вспыльчивой.
Да, я не вспомнила о ниратанском кастовом делении на Старших и Младших. Слишком абсурдная и варварская традиция для нас, цивилизованных людей.
— Расскажи мне о ней, — предложила я дружелюбно.
Меня мало интересовали рассказы о капитане Дионте из уст ее домашнего животного, но нужно было отвлечься хотя бы от онемения в затекших руках.
— Мне не велено разговаривать с вами, леди, — вежливо, но твердо ответила женщина, сделала книксен, и торопливо удалилась.
Я прислонила голову к столбу и закрыла глаза, надеясь задремать. Наверное, мне это удалось, потому что капитан Дионте возникла на табурете рядом со мной, минуя вход. Она внимательно смотрела мне в лицо, молчала и не двигалась, и это вдруг напугало меня так, что захотелось заплакать.
Погрузив руку в карман туники, она что-то достала оттуда. Я нервно дернулась, а через миг застыла в удивлении. В руке ниратанки оказалась расческа.
— Ты выглядишь, как пугало, — сказала она, и принялась аккуратно вынимать шпильки из моих спутанных волос. — Здесь так не принято.
Я невольно усмехнулась. Ее трепетное отношение к эстетике раскрывалось с новой стороны.
— Зачем ты испортила красоту? — спросила я, чувствуя приятную возню в волосах. Поймав непонимающий взгляд, я пояснила: — Твоя Младшая очень миловидна. Зачем ты оставила ей уродливый шрам?
Против ожиданий ниратанка не разозлилась, и ответила совершенно спокойно:
— Она дура, но я вынуждена постоянно таскать ее с собой. Не беспокойся, за свою вспышку гнева я сполна расплатилась. Младших положено защищать, а не калечить.
— И никак нельзя избавиться от нее?
Ксавьера больно дернула прядь-колтун, досадуя не то на традицию, не то на меня с бестолковыми вопросами.
— Эту курицу приставили ко мне с детства, — раздраженно сообщила она. — Нельзя просто выкинуть Младшего на улицу, для него необходимо найти другое место. Но детских Младших не отдают другим — это неприлично. Это все равно, что рассказывать малознакомым людям, как ты пачкала панталончики, когда была мелкой. Все равно, что пытаться всучить кому-то эти панталончики. Никто не возьмет себе твои обосраные трусы, понимаешь?!
Меня разобрал внутренний смех. Нет, не понимаю, и не хочу понимать. Вы, дикари, сами разделились на полноценных людей, и тех, у кого прав не больше, чем у кошки. Если бы вашим Младшим было позволено иметь работу и собственность, вашим Старшим не пришлось бы заботиться о них.
Завершив расчесывание, Ксавьера заплела мне косу, и вновь уселась напротив.
— Я хочу знать, как ты ухитрилась выкрасть у меня конверт, — отчеканила она. — Это во-первых. Во-вторых, я хочу знать, где он находится сейчас. И еще. Мне безумно интересно, каким образом ваши безопасники вычислили меня. Где я ошиблась?
Мышцы во мне напряглись до предела. Я заранее знала, что, реши ниратанка прибегнуть к пыткам, я выдержу совсем мало. Точнее, не выдержу ничего. Но мысль о возможности предать королеву вызывала столь сильное отвращение, что я физически не могла заставить себя говорить.
Дикарка легонько провела пальцем правой руки по ладони левой, и мне показалось, что все кости моего тела пришли в движение, завибрировали в унисон. По щекам сразу побежали крупные слезы.
— На что ты рассчитываешь? — с раздражением спросила Ксавьера, прервав заклинание. — Твое нежное придворное тельце знавало больший дискомфорт, чем от корсета и туфель?
Я застонала от злого отчаяния. Я могла бы движением пальцев превратить кости мучительницы в стекло, и еще одним — заставить их рассыпаться на миллиарды крошечных осколков. Но для этого мне нужны были свободные руки.
