— Не смей сравнивать меня с безумцами, убивающими из низменных страстей и больных желаний, — процедил он пустому пространству камеры. — Я ничего не делал ради забавы или славы. — Он совершил резкое вращательное движение, и упер в меня загоревшийся, убежденный взор. — Сколько смертей потребовалось, чтобы возвести этот замок, Риель? Мы даже не можем представить себе тот труд, который на протяжении веков рубил утес и перемежал его камнями. Сколько людей гибнет в шахтах, в морях, в битвах? Скольких людей твои предки принесли в жертву независимости Ниратана? Все значительные свершения замешаны на крови, мальчик мой, все достойные деяния имеют высокую цену. Не понимаю, почему ты с детским упрямством отрицаешь эту банальность. Моя работа могла бы переписать законы природы. Ведь у меня, наконец, начало получаться, Риель! Я слез с той мели, на которой застревал! Но вы с королевой сделали все жертвы напрасными. Вы создали этого безумного убийцу, на которого ты сейчас смотришь. Я им не был.
Я молчал, не желая спорить. Когда все уже решено и свершено, любые слова становятся мусором.
Гренэлис усмехнулся, просунув в оконце металлическую ладонь — словно стремясь быть ближе ко мне.
— Но я оптимистичный дурак, — сказал он со слабым огоньком. — Я все же надеюсь, что ты продолжишь мое дело. Я завещаю тебе его, и мой дом в Ниратане, в котором понимающий магик-исследователь найдет много ценного. Сходи туда, и…
Я категорично мотнул головой. Умирать проще с надеждой, но я не согласен таким образом упрощать ему смерть. Никогда я не стану таким, как он, и сразу после казни сожгу его дом в Ниратане.
— Что будет с моей «ловушкой»? — спросил я подчеркнуто деловито, пытаясь притвориться, что мне привела сюда не лирика.
— Ничего, — отозвался Гренэлис устало. — Она останется на месте, но ты не будешь ее замечать. Без меня это просто безвредный сгусток энергии, застрявший в плоти. Через некоторое время ты о ней забудешь.
— Ясно.
Он убрал ладонь из оконца, и немного удалился от двери. Он весь поник, и мне стало жаль, что я обрубил идею, которая грела его. Я почувствовал себя капризным недорослем, встающим в позу из вредности.
— Мне пора идти, Дир, — произнес я тихо, хотя никуда не торопился.
Он коротко глянул на меня, и равнодушно ответил:
— Иди, Риель.
Велмер Виаран.
Я стал ходить к спальне Гренэлиса с ключом, и пробовать открыть дверь — раз по пять в день ходил. Любовь моей капитанши похотливой стала приносить пользу — сначала мне дали возможность вампира загрести, потом доверили ключ, чтобы я первым узнал, когда его щит спадет. А потом, когда я посмотрю, как вампирский черепок покатится по эшафоту, она отправит меня на какое-нибудь задание далеко-далеко, на другой конец континента, поближе к лавилийским границам. Чтобы было удобно и безопасно дезертировать. Мы с ней это уже обсудили, она пообещала. Надеюсь, не передумает. Если передумает, придется самому справляться, а это трудно. Искать будут, как преступников не ищут, а найдут — на десяток лет упекут. И очень повезет, если не в Эрдли. В тюрячке Эрдли десяток лет еще и хрен проживешь — раньше от воспалившихся легких или от гангрены здохнешь. Там воздух особенный, любая царапинка на коже гниет, зубы выпадают, кости хрупкие становятся, как будто из песка слеплены, все органы портятся. Страшнее места я себе представить не могу. Там даже стражники больные. В общем, я начал пытаться быть милым, чтобы Дионте не передумала, ее помощь правда очень нужна. Я не корчил рожу отвращения, когда она меня ласкала, разговаривал с ней добрым и спокойным тоном, и даже один раз поцеловал ее, когда мы с ней после очередной ее оргии вдвоем остались. А она начала быстрее сворачивать свои оргии, и больше времени со мной вдвоем проводить, без Индры и прочих. С одной стороны, с ней наедине шевелиться менее противно, чем в порнушно-садистских спектаклях участвовать, а с другой — тревожно. Если она в меня слишком влюбится, может не захотеть отпускать. Вся жизнь у меня стала — сплошное предвкушение. Вампирская тварь скоро здохнет, а я освобожусь от рабской службы. Скорее бы, скорее бы. По ночам спать невозможно от волнений, днем работать невозможно. Я даже в «Цыпочку» бросил ходить — мысли только о казни и побеге, нервы все в напряжении, а там ржач этот стоит, девки клеятся, все бесит.
Когда ключ повернулся и дверь поддалась, я ошалел, как будто случилось что-то поразительное, а не то, чего ожидали. Я стоял и смотрел на открытый проем, как оглушенный, меня внутри трясло почему-то. Я с лета мечтал тварь убить, растерзать его и изуродовать, как он своих жертв терзал и уродовал, как он моего капитана растерзал и изуродовал. Простого обезглавливания мало для него, но лучше так, чем никак. Вот он — момент, когда вампир сдулся и кончился, когда он стал слабым, хрупким, когда можно зайти в камеру и отделать его дубинкой, если захочется, и он почувствует это — всю боль почувствует, каждую каплю. Он под своим щитом, небось, не в курсе, что такое боль — если когда-то и знал, то уже забыл.
