Страж-тюремщик ни в чем не провинился передо мной, но я испытывал нелепое желание причинить ему ущерб, или хотя бы боль. Эта абсурдная тяга преследовала меня весь путь по коридорам обители камня, гнили и медленной смерти — коридорам подземелья замка Эрдли. Кривоногий сутулый солдат с серым лицом и прищуренными глазами, почти невидимыми за кожей набрякших век, вписывался в антураж темницы, будто крот в антураж норы. Нет, я никому не хотел бы причинять ущерба и боли — никогда. В мой разум вторглась злая сущность, живущая в этой страшной тюрьме — выстуженной, заплесневелой, заржавевшей, кричащей, стонущей, смердящей, безнадежной, вечной.
— Открывать не велено, ваше превосходительство, — вежливо, но бескомпромиссно отрапортовал стражник.
Пар шел из его рта, когда он говорил, и растворялся в воздухе, смешиваясь с духом телесного и умственного разложения. Мы стояли перед низкой дверью, обитой сталью, а из-за соседней двери летел надсадный страдальческий кашель, словно узник там избавлялся от своих легких. Мутный желтый свет настенных ламп терялся в шершавом темном камне, низкий давящий потолок грозил приступом удушья.
— Что он мне сделает? — осведомился я терпеливо. — Ударит по голове перчаткой?
— Открывать не велено, — повторил стражник.
Я прижал платок к лицу, и через ароматную ткань глубоко вдохнул, стараясь унять свою необоснованную, и в изрядной степени докучливую злость.
— Отвори хотя бы окошко, — глухо сказал я, не отнимая черный батист от губ.
Оконце открывалось щеколдой, с которой я справился бы сам, но мне не хотелось касаться чего-либо, принадлежащего этим ужасным казематам — не хотелось даже в перчатках.
Солдат лязгнул задвижкой и отошел на почтительные несколько шагов, и за грубыми прутьями решетки я увидел лицо кеттара. Он стоял прямо передо мной, и смотрел в упор. За три недели заточения у него изменилась лишь прическа — всегда ухоженные волосы превратились в свисающую паклю. Сам же он выглядел здоровым и свежим — без землистости кожи, воспалений, синяков под глазами и новых морщин, которые могли бы очень быстро явиться в здешнем микроклимате. Подобные погреба моментально делают из обычных людей живых мертвецов, но кеттар — не обычный человек. Затхлая сырость каменного мешка не отразилась на нем даже в виде простуды.
— Здравствуй, — сказал он, улыбнувшись взором и голосом. — Соскучился?
Я не имел ни малейшего представления, зачем явился сюда. Мне не о чем было говорить с кеттаром, но я ощутил внутреннюю потребность прийти, и не стал бороться. Я, похоже, не создан ни для малейшей борьбы…
— Это та самая камера, в которой доживал свой век принц Адриан, — весело усмехнулся кеттар. — Специально ради меня ее освободили от какого-то полоумного бедолаги. Ох уж эти развлечения Ксавьеры.
— Сколько тебе осталось, Дир? — спросил я резко, едва дождавшись окончания его реплик.
Он призадумался на миг.
— Пара-тройка дней, — прозвучал невыразительный ответ. — Я чувствую, что щит уже истончается, энергия на исходе. Не будь печатей на дверях спальни и лаборатории, можно было бы продержаться немного дольше.
Это неразумность и слабоволие, но я чувствовал себя плохо от мысли, что его держат в заточении, дожидаясь, когда он ослабнет. Его будто подвесили над полом, сделав глубокие надрезы, чтобы дождаться, когда кровопотеря станет достаточной для смерти. В этом было что-то низкое и болезненное, и я не находил себе места, желая, чтобы все скорее закончилось.
— Тяжко тебе? — ухмыльнулся он беззлобно.
Я кивнул, не скрываясь, и с усилием выжал:
— Я помню не только плохое.
— Да, — согласился он быстро. — Ты не из тех, кто запоминает только плохое. Это мне в тебе нравится.
Ненормальное чувство удовольствия, всегда сопровождающее мое общение с Гренэлисом, не затмевало естественной тоски и ощущения несуразности. Нечто похожее я однажды испытал в детстве, когда в Анталу приезжал зверинец. Ты стоишь у клетки с хищником, и просто понимаешь, что так быть не должно; что это неправильно и нелепо — держать взаперти столь смелое и гордое существо. Что это просто стыдно.
— Прости, Дир, — сказал я зачем-то. — Альтея убьет тебя, потому что она тебя боится. А я поддержу ее, потому что тоже боюсь тебя. Это всего лишь самосохранение, ты должен понимать. Если тебе интересно, я не испытываю никакого торжества.
Альтея казнит его за убийство Лилиан. Обвинения сфабрикованы, суд-спектакль состоялся. Это довольно удобно, но не закрывает вопрос порядочности.
— Оставь платок в покое, — бросил кеттар тихо, и я заметил, что нервно тру тканью подбородок.
— Скажи мне, неужели ты ни о чем не жалеешь? — спросил я с вызовом, стремительно спрятав платок. — Ты погубил столько людей; никто из городских душегубов, о которых пишут в новостных листках, не сравнится с тобой! Твое место в тюрьме, Дир, неужели ты не можешь это признать?
Его лицо вытянулось и огрубело — он был оскорблен. Словно стремясь выразить пренебрежение, он повернулся ко мне затылком.
