— Что ж вы, капитан?.. — расхохотался Птенчик нездорово. — Я вам не мил уже?..
— Отпусти, — шепнула я, тщетно попытавшись освободить конечности, необходимые для заклинания. Те были тесно зажаты между моими ребрами и его, и, будучи безоружной, я терпела хмельное дыхание на своем лице. — Ты с огнем играешь, Вэл.
По закону он в эти мгновения зарабатывал себе тюремный срок. Если бы кто-то увидел нас и донес, мне пришлось бы натужно объяснять дисциплинарной комиссии, что «никаких проблем».
Он не отпустил, а оттолкнул меня, и я упала бы спиной на пол, если бы не успела упереться локтями. Что ж, тащить в пивную дыру расфуфыренного достопочтимого целителя не придется — этот борзый жеребец явно способен на самостоятельные движения.
Я поднялась на ноги, и брезгливо отряхнулась. Птенчик сидел на полу, морщился от тошноты и головной боли, и чуть пошатывался в плечах. За пустыми бочками копошилось что-то живое — вероятнее всего, нечто с острыми зубами и лысым хвостом.
— Сегодня у тебя вечерняя вахта в лиловой гостиной, — сообщила я небрежно. — Будь любезен привести себя в полный порядок.
Я оставила его одного, и поспешила покинуть таверну, которая отчего-то действовала на меня удручающе. На улице сиял солнцем мягкий день, и по-весеннему улыбчивые люди текли мимо меня. Ветер принес откуда-то запах черемухи, пробегавший пес с хвостом-кольцом понюхал мне ладонь, пощекотав усами. В груди была холодная тяжесть, как будто рядом с сердцем впихнулся булыжник.
Вечером в лиловой гостиной прилизанный лакей наливал в бокалы коньяк. Эту комнату, оформленную в нежных свежих тонах, Альтея любила за широкие окна и вид на море, а я — за огромный гобелен, изображающий кровавую казнь принца Адриана. Этот принц, живший полтора века назад — один из самых знаменитых персонажей тиладской истории. Если верить гобелену, он был роскошным атлетом с белокурыми кудрями и лазурными глазами, но на бесчисленных портретах, фресках, иллюстрациях, открытках и фантиках его изображали по-разному, достаточно вольно трактуя тексты летописцев. В своем времени Адриан отличился тем, что увлекался обрюхачиванием простолюдских девок и поеданием их новорожденных детей. Будучи светозарным наследником, он считал себя недосягаемым для любого закона и морали, но, тем не менее, арестовали и четвертовали его как простого смертного, и в этом причина его славы в веках. Тиладцы чрезвычайно гордились своим правосудием, не ставящим монаршего отпрыска выше простолюдинов, и потому раздували и воспевали этот эпизод прямо-таки с фанатичной страстью. К тому же, вместо больного на голову каннибала власть унаследовала его младшая сестра, и это был первый случай в Тиладе, когда на престол взошла женщина — данное эпохальное событие здесь также принято воспевать. Имя сестры теперь не каждый вспомнит, и картинки с ее мордочкой никому не интересны, а вот изображения разрываемого на крупные куски голенького Адриана наводнили континент едва ли не наравне с иконками Праматери.
— А он немного на тебя похож, — сказала я королеве, показывая на гобелен. — Губки пухлые розовые, щечки мягкие…
Альтея, с макушкой погруженная в выжимающее жизнь беспокойство, с трудом поняла, о чем я вообще. Она стояла над столиком и поглядывала на бокал, но почему-то не притрагивалась к нему, будто коньяк был для нее под запретом. Наверняка она была бледной, как белый мраморный пол, но маска иллюзии скрывала это. Ее судорожные руки сжимались в районе пупка, подбородок подрагивал, глаза почти не моргали. Находись я чуть ближе, наверное, услышала бы скрип ее челюстей.
— Государыня, расслабься, — вздохнула я, и жадно осушила бокал. — Если Гренэлис увидит тебя такой, он сам напряжется. На тебе же написано «я собираюсь сделать пюре из вампира». Посмотри на гобелен. Вы с Адрианом ведь вправду чем-то похожи.
Она с нажимом потерла лицо ладонями. Ее колкий сухой страх поскрипывал вокруг, как снег под сапогами.
— Он поедал не только своих детей, — пробормотала она, пытаясь следовать моей рекомендации. — Во время поездки в имение кузины он съел мышцы, печень и мозг семилетней племянницы. А в темнице, дожидаясь казни, откусил и съел свой детородный орган.
Два солдата-стража возвышались навытяжку у двери, и я не смогла отказать себе в удовольствии обратиться к одному.
— Слыхал, Птенчик? Он мог дотянуться ртом до детородного органа! А ты так умеешь?
Реакции не последовало — стоя в карауле реагировать не положено. Как они это делают, мне не понять. Я бы и минуты не простояла такой застывшей статуей, не шевеля даже глазами. От одной мысли об этом хочется шевелить всем сразу.
Я сделала лакею знак, и тот налил мне еще коньяка. Ох уж эта атмосфера королевской гостиной! В более созвучной мне среде обитания я с легкостью обошлась бы не только без лакея, но и без бокала.
