– Думаете, мне легко было отправить собственную жену в Гринхейвен? Господи, да я же ее любил! Но она… она… За одну ночь она превратилась в человека, которого я перестал узнавать. Я не понимал, как с ней разговаривать, как о ней заботиться. Поэтому я сделал то, что посчитал нужным сделать, чтобы ей помочь. А теперь та история как будто повторяется. Моя девочка больше не ведет себя как нормальный ребенок. Для меня невыносимо смотреть на это.
Кензи давно усвоила, что иногда мудрее всего ничего не говорить. Она откидывается на спинку дивана и ждет. Колин продолжает:
– Когда Вера только родилась, я ходил ночью по дому с ней на руках, если она начинала беспокоиться. Она была такая крошечная и такая славная! Иногда, стоило мне ее взять, она сразу переставала плакать и смотрела на меня, как будто уже знала, кто я. – Опустив глаза, Колин добавляет: – Я люблю ее. И буду любить, что бы ни случилось, что бы суд ни решил. Этого у меня не отнимут. – (Кензи перестала записывать.) – Миз ван дер Ховен, вы ни разу в жизни не ошибались? – тихо спрашивает Колин.
Она отводит взгляд и видит под столом в соседней комнате большую коробку. На этикетке изображен пластиковый мольберт. Он явно куплен не для того, кто еще не родился.
– Я оптимист, – поясняет Колин, покраснев, и застенчиво улыбается.
Кензи ловит себя на том, что, сочувствуя Мэрайе, ожидала увидеть монстра. А у этого человека были причины затеять борьбу. И он не мстит, он просто видит нечто пугающее и пытается это устранить. Хотя, вероятно, он просто хороший актер.
Явившись в манчестерскую епархиальную канцелярию, отец Рампини был препровожден в красиво оформленную приемную. Он стоит и, сцепив руки за спиной, рассматривает книжную полку. Зачем Его преосвященству шестнадцать экземпляров «Жития святой Терезы из Лизьё»?
Дверь открывается, и Рампини, резко повернувшись, украдкой вытирает вспотевшие руки. Торопливо ответив на его приветствие, епископ Эндрюс усаживается в бордовое кожаное вольтеровское кресло и указывает на кресло поменьше:
– Прошу.
Семинарский священник садится и останавливает взгляд на качающейся цепочке наперсного креста, спрятанного в епископский карман.
Рампини уже не раз направляли к предполагаемым визионерам, чтобы он проверил, нет ли в их заявлениях чего-нибудь богопротивного. До сих пор даже в многообещающих случаях он рекомендовал выжидательную политику. Боялся попасть впросак, поторопившись с выводами. Потому-то сейчас у него трясутся руки. В этот раз он решился на риск, поскольку действительно верит, что малышка Уайт видит Бога.
Епископ Эндрюс снимает очки, протирает их и снова надевает:
– По словам ректора семинарии, вы один из крупнейших теологов Северо-Запада нашей страны.
– Благодарю вас, Ваше преосвященство.
– От лица епархии спасибо вам, что приехали.
– Это честь для меня, – говорит Рампини.
Епископ милостиво кивает:
– У меня к вам всего несколько вопросов, преподобный отец.
– При всем уважении, Ваше преосвященство, я уже представил вам отчет.
– Да… Строго говоря, даже два. Видите ли, я не могу понять, почему теолог, к тому же один из крупнейших на Северо-Западе, с промежутком в несколько часов пишет два противоречащих друг другу отчета об одном и том же предмете.
Рампини обиженно молчит. Эндрюс, начиная испытывать нетерпение, лезет в карман, чтобы успокоить себя перебиранием четок.
– Я уверен, – продолжает епископ, – что при вашей профессиональной репутации вас многократно вызывали как консультанта для оценки разнообразных случаев визионерства.
– Да, такое случалось достаточно часто.
– Но до сих пор вы ни разу не дали утвердительного заключения.
Рампини поджимает губы:
– Это правда. В моем измененном докладе я такое заключение дал.
Епископ наигранно почесывает голову:
– Я что-то совсем запутался. Я не претендую на столь глубокие познания в теологии, какими обладаете вы, и поэтому мне кажется, что, если еврейский ребенок видит Бога-женщину, это противоречит традиционной католической догме.
Отец Рампини скрещивает руки на груди:
– Иначе говоря, вы требуете от меня обоснования моих выводов?
– Ну что вы! Это только для моего собственного… просвещения… но я бы действительно хотел знать ход вашей мысли.
Рампини прокашливается:
– Аргументов, Ваше преосвященство, у меня несколько. То, что Вера Уайт не католичка, не исключает истинности ее видений. С большей осторожностью, на мой взгляд, следует относиться к заявлениям пожилых леди, которые молятся по шестнадцать часов в сутки, а потом уверяют, будто узрели Иисуса на своем кухонном столе. Вера о видении не просила, но оно на нее снизошло. О своем общении с Богом девочка рассказывает очень неохотно, а стигматы прячет.
– Стигматы? – переспрашивает епископ. – Вы их видели?
– Да. Сам я не специалист по этому вопросу, но медики единогласно заключили, что раны на руках Веры не могли быть нанесены искусственно.
– Вероятно, у нее истерия.
– Вероятно, – соглашается Рампини. – Но есть и другие доказательства – так сказать, внешние. Это случаи исцеления.
