Кензи рассматривает уменьшенную копию фермерского дома.
– Как красиво! – восклицает она, трогая пальцем крошечную балясинку, выточенную из дуба. – Это тебе тоже Санта принес?
– Нет, это мама смастерила. У нее такая работа.
Опираясь на свой довольно богатый опыт, Кензи предполагает, что Вера либо сама наносит себе ранки, либо их наносит ей кто-то очень близкий. Кто-то, кто внушил себе, будто заставляет девочку страдать из любви к ней. Разглядывая кукольный домик, изготовленный очень ловкими и аккуратными руками, Кензи напряженно думает. Она видела много примеров жестокого обращения с детьми, и все равно каждый раз ей тяжело поверить в то, что нормальный с виду родитель может мучить собственного ребенка.
– Милая, это делает с тобой твоя мамочка? – спрашивает Кензи.
– Что – это?
Кензи вздыхает: дети, которые подвергаются насилию, почти никогда не говорят, кто их обижает. Во-первых, они боятся кары, обещанной за разглашение тайны. Во-вторых, у них искажено восприятие: как это ни печально, они считают причиняемую им боль проявлением внимания. В-третьих, дети часто не показывают следов насилия, потому что показывать-то и нечего. Очень немногие получают синяк под глаз или сотрясение мозга при ударе о стол. Чтобы выступила кровь – это редкость.
В открытую Мэрайя, конечно, дочку не мучает. Вера вроде бы не сторонится ее. Избыточное внимание прессы, допустим, не на пользу маленькой девочке. Да и общения со сверстниками ей не хватает. Но это еще не насилие.
Вдруг дверь открывается. На пороге появляется Мэрайя, явно не ожидавшая увидеть Веру и Кензи. В руках у нее стопка постельного белья.
– Извините, – смущенно бормочет она. – Я думала, вы в игровой комнате.
– Что вы, что вы! Я просто любовалась вашим кукольным домиком. Никогда не видела ничего подобного.
Мэрайя, покраснев, кивает и, оставив белье на тумбочке, направляется к выходу:
– Не буду вам мешать.
– Да вы могли бы и…
– Нет-нет. Все в порядке.
И она выходит, оставляя после себя легкий цитрусовый аромат.
Предыдущей подопечной Кензи была девятилетняя девочка, которая жила с бабушкой и дедушкой, потому что мать от нее отказалась. Супруги посещали церковь по воскресеньям, их внучка ходила в школу хорошо одетая и каждое утро получала горячий завтрак. А примерно раз в неделю просыпалась среди ночи оттого, что дед ее насиловал. «Только попробуй кому-нибудь пожаловаться, – говорил он. – Окажешься на улице».
Отъезжая от дома Уайтов, Кензи вспоминает этот случай. В новом деле, казалось бы, нет очевидного сходства с той ситуацией, но какая-то перекличка ощущается, и от этого ощущения никак не отделаешься. Мэрайя Уайт явно что-то скрывает. Потому и не может находиться с Кензи в одной комнате дольше пяти минут.
Заходящее солнце светит прямо в лобовое стекло. Вздохнув, Кензи опускает защитный козырек. Может быть, ее смущает то, что Мэрайя побывала в психиатрической больнице. Или то, что хотела спрятаться от судебной системы. Но если Колин правильно истолковывает исчезновение бывшей жены, тогда зачем же она, Мэрайя, вернулась? Вдруг дело в чем-то другом?
За время общения с Верой у Кензи сложилось впечатление, что девочка хотела бы остаться с мамой. Но почему? Из-за антипатии к Джессике Уайт или из-за шантажа со стороны матери? А может быть, уезжая с ребенком из Нью-Ханаана, Мэрайя на самом деле не знала о намерениях мужа и просто пыталась оградить дочь от излишнего внимания. Никто из врачей, с которыми Кензи беседовала, даже не намекал на то, что проблемы физического и психического здоровья Веры могут быть как-то связаны с действиями ее матери. Может, у девочки просто гипертрофированное воображение?
Едва не столкнувшись с машиной, которая ее подрезала, Кензи ударяет по тормозам и съезжает на обочину и трет глаза. Сосредоточься, говорит она себе. Сосредоточься. Слишком много тревожных сигналов.
Возвращаясь на дорогу и осторожно продолжая движение, Кензи спрашивает себя: может быть, самая большая ошибка Мэрайи заключается просто-напросто в том, что она слепо верит в правдивость слов своей дочери?
Идея утреннего воскресного шоу принадлежала Джеймсу. Он посчитал, что трансляция атеистической передачи в то время, когда христиане собираются в храмах, создаст резонанс. У Иэна семь готовых сценариев, но все они кажутся ему неактуальными, и он решает импровизировать. Ему придется разрываться между двух огней, пытаясь, с одной стороны, не навредить Вере и Мэрайе, а с другой – не вызвать подозрений у продюсера.
Чувствуя на лице горячие лучи осветительных приборов и глядя в широко раскрытый рот камеры, Иэн бросает Библию на траву у своих ног. В отличие от студийных выпусков, этот, натурный, записывается в присутствии зрителей. Аудитория небольшая, поскольку люди, собравшиеся возле дома Мэрайи, – в основном не атеисты, а истово верующие. Потому-то Иэн и избрал библейский текст в качестве предмета осмеяния.
