– Не понимаю, – тихо говорит Милли, стоя рядом с дочерью в нескольких футах от кровати Веры. – Она никогда раньше так сильно не болела. Может, плюс к кровотечению она подхватила еще и какой-нибудь вирус?
– Вирус тут ни при чем, – шепчет Мэрайя. – Просто она умирает.
Милли вздрагивает:
– Чего это ради тебе приходят в голову такие мысли?
– Посмотри на нее.
Верино личико почти такое же белое, как больничная простыня, на которой она лежит. Перебинтованные руки продолжают кровоточить. Температура колеблется от 104 до 106 градусов по Фаренгейту, и ничто не помогает: ни прохладные ванны, ни обтирание спиртом, ни внутривенные уколы жаропонижающего. Неподвижным тревожным взглядом Мэрайя следит за тем, как Верины ноздри слегка шевелятся в такт слабому биению сердца.
Милли, сжав губы, выходит в коридор, к стойке дежурной медсестры.
– Колин Уайт звонил? – спрашивает она, зная, что в палате телефон отключен, чтобы звонки не будили Веру.
– Нет, миссис Эпштейн. Как только позвонит, я вас сразу же позову.
Вместо того чтобы вернуться к внучке, Милли идет дальше по коридору, прислоняется к стене и закрывает лицо руками.
– Миссис Эпштейн?
Быстро вытерев слезы, она видит доктора Блумберга и, шмыгнув носом, говорит:
– Не обращайте на меня внимания.
Они синхронно идут, замедляя шаг по мере приближения к Вериной палате.
– С прошлой ночи были какие-нибудь изменения?
– Я не заметила, – отвечает Милли, останавливаясь у порога. – Меня тревожит состояние Мэрайи. Может, вы сможете что-нибудь сказать?
Доктор Блумберг, кивнув, входит в палату. Мэрайя, на долю секунды подняв глаза, видит, что медсестры расступаются, подпуская его к кровати. Он пододвигает стул и садится:
– Как вы?
– Мне бы больше хотелось поговорить с вами о Вере, – отвечает Мэрайя.
– Ну, я пока не знаю, чем ей помочь. А вот вам… Вы, может быть, хотите принять снотворное?
– Я хочу, чтобы Вера проснулась и отправилась вместе со мной домой, – твердо произносит Мэрайя, не отрывая взгляда от ушной раковины дочери.
В пору Вериного младенчества она иногда смотрела, как кровь течет по жилкам под тоненькой кожей, и ей казалось, что она видит кровяные клетки, видит энергию, циркулирующую по крошечному тельцу.
Доктор Блумберг сжимает руки, опершись локтями о колени:
– Мэрайя, я не знаю, что с ней. Сегодня мы сделаем новые анализы. И я позабочусь о том, чтобы ей было относительно комфортно. В этом вы можете на меня положиться.
– Вы хотите понять, что с ней происходит? – Мэрайя в упор смотрит на доктора. – Она умирает. Я это почему-то вижу, хотя у меня и нет медицинского образования.
– Она не умирает. Если бы все было настолько плохо, я бы вам сказал.
Мэрайя снова переводит горячечный взгляд на лицо дочери: на носик, на синие круги у нее под глазами – и наклоняется так низко, чтобы только Вера могла слышать тихие слова:
– Не бросай маму. Не смей! Ты не отворачивалась от меня раньше. Не отворачивайся и теперь.
– Мэрайя, милая, нам пора в суд. – Милли постукивает по наручным часам. – Уже десять.
– Я не пойду.
– У тебя нет выбора.
Мэрайя разворачивается так резко, что ее мать делает шаг назад.
– Я никуда не пойду! Не оставлю Веру. – Она дотрагивается до щеки дочери. – И выбор у меня есть.
Перспектива сразиться в зале суда с печально известным Малкольмом Мецем не повлияла на привычный уклад жизни Джоан Стэндиш, если не считать одного небольшого нововведения – пятнадцати минут упражнений для ягодиц. Каждое утро между питьем кофе и чисткой зубов она стала, стиснув челюсти и потея, выполнять серии приседаний и выпадов. Делая их, Джоан представляет себе, как выиграет дело и торжествующе покинет зал суда, покачивая попой, а Мец, разинув рот, будет глядеть ей вслед.
Утром первого дня слушаний она, как обычно, выполняет свои упражнения и принимает душ. Потом достает из шкафа красный шерстяной костюм – консервативный, но яркий. Джоан не упустит ни единой возможности отвлечь внимание от Малкольма Меца.
Поглощая глазированные пшеничные подушечки, Джоан вспоминает, что нужно заправить машину, и хвалит себя за предусмотрительность. Если Мец, в отличие от нее, не позаботится о топливе заранее, он, глядишь, минут на десять опоздает. Джоан осторожно, чтобы не забрызгать одежду, моет руки, берет собранный накануне портфель.
Она выходит из дому с двадцатиминутным запасом. Ей кажется, что приехать в суд пораньше никогда не помешает. Через секунду ее домашний телефон звонит, но она уже не слышит этого.
Кокон профессионального спокойствия, в который закуталась Джоан, рушится, когда к ней подбегает взволнованная Милли Эпштейн.
– Надеюсь, вы скажете, что Мэрайя в туалете? – c надеждой говорит адвокат.
– Нет, в больнице. Я пыталась до вас дозвониться.
– Что с ней?
– Не с ней, а с Верой. Малышке очень плохо, и Мэрайя отказывается от нее отходить.
– Черт! – бормочет Джоан.
В этот самый момент Колин Уайт, Малкольм Мец и его молодая помощница входят в зал и занимают свои места.
– Джоан, у меня припасен для вас анекдот: в чем разница между адвокатом и сомом? – вежливо интересуется Мец.
