– Я тоже, – улыбается Мец. – Но к концу разбирательства мы станем специалистами по этому заболеванию.
– Не знаю, Малкольм… – качает головой Колин. – Мэрайя… она, наверное, иногда бывает действительно чересчур поглощена собой, но чтобы она сознательно нанесла Вере какой-то ущерб – это нет.
– Мистер Уайт, – вмешивается Элкленд, покусывая губу, – насколько я поняла из специальной литературы, суть этого расстройства именно в том, что человек кажется очень неравнодушным, даже идеальным родителем, а на самом деле причиняет ребенку вред.
– Но вчера вечером, – медленно произносит Колин, – я стоял в двух футах от Веры и видел, как у нее пошла кровь. Она ничем себя не колола, ни к чему вообще не прикасалась. А Мэрайя стояла еще дальше от нее, чем я. Но вы говорите… вы думаете…
Мец мотает головой:
– Колин, вопрос не в том, что думаем мы с вами, а в том, какую мысль мы хотим внушить судье.
Кензи, уснувшую возле ноутбука, будит телефонный звонок.
– Миз ван дер Ховен… – говорит вкрадчивый голос, когда она берет трубку.
Даже спросонья невозможно не узнать Малкольма Меца.
– Не рановато ли вы сегодня начали рабочий день?
– Пять утра – самое работоспособное время.
– Я не знала.
Усмехнувшись, Мец спрашивает:
– Полагаю, вы уже отослали свое заключение?
У Кензи внутри как будто что-то обрывается, когда она смотрит на пустой экран компьютера.
– Наверное, – продолжает адвокат, – вы уже отправили судье отчет по факсу, чтобы до начала слушания он успел с ним ознакомиться. И все-таки я считаю себя обязанным кое о чем поставить вас в известность.
– О чем же, мистер Мец?
– Этой ночью Вера Уайт была госпитализирована.
Кензи резко выпрямляется:
– Что?!
– Насколько мне известно от моего клиента, у нее снова стали кровоточить руки, причем теперь ее состояние тяжелее, чем в прошлый раз.
– Боже мой! Кто с ней сейчас?
– Судя по всему, мать. – Помолчав несколько секунд, Мец продолжает: – Но я считаю нужным известить вас о нашем намерении это исправить. Я буду просить судью подписать приказ, запрещающей Мэрайе Уайт контактировать с ребенком. У меня есть основания подозревать, что именно она вредит здоровью Веры.
– Вы располагаете доказательствами? – спрашивает Кензи.
– Я пришел к выводу, что миссис Уайт страдает определенным психическим расстройством. Эксперт, которого я привлек к этому делу, со мной согласен.
– Понятно.
– Вы в любом случае узнали бы о произошедшем. Просто я подумал, что, вероятно, вы хотели бы получить эту информацию до начала судебного разбирательства. – С этими словами Мец кладет трубку.
Кензи включает компьютер и ждет, когда загорится экран. Свет монитора заставляет ее поморщиться: слишком много энергии сразу. И вот она начинает торопливо печатать, надеясь, что успеет навестить Веру до начала слушания. Надеясь на то, что, если девочку действительно посещает некое небесное существо, оно приехало вместе с ней в машине «скорой помощи» в больницу, а оттуда сопроводит ее в новый, безопасный дом. Кензи пишет:
Глава 14
…Других спасал, а Себя Самого не может спасти…
Когда Вера родилась, Мэрайе потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к материнству и перестать изумляться при виде младенца, спящего рядом с ней или сосущего ее грудь. Иногда ей становилось просто страшно: годы тянулись перед ней, как красные линии дорог на карте, и каждый поворот таил в себе множество опасностей. На Вериной жизни пока еще не было ни единого пятнышка, ни единого шрама. Задача Мэрайи заключалась в том, чтобы оберегать эту незапятнанность.
Но очень скоро она поняла, что ей не справиться. Разве она могла хотя бы с натяжкой считаться хорошей матерью, будучи в той же мере до мозга костей уязвимой, в какой ее ребенок до мозга костей совершенен? Каждая доля секунды таила в себе угрозу бесчисленных ошибок и происшествий: от падения соски в канаву до землетрясения. Иногда Мэрайя читала все это на личике младенца. Потом ее зрение прояснялось, и тогда она видела только любовь, глубокую, как колодец, – такой, что, сколько ни пытайся, до дна не доберешься. Остается только, затаив дыхание, с трепетом смотреть в эту пропасть.
Вера шевелится во сне, и Мэрайя тут же поворачивается к ней. Забинтованная ручка Веры бессознательно шарит по больничной постели и находит мамину руку. Тогда девочка успокаивается.
Мэрайе вдруг приходит в голову, что, возможно, именно такие моменты и определяют хорошего родителя. Настоящая мать понимает: как ни старайся, тебе не под силу уберечь ребенка от трагических случайностей, ошибок и ночных кошмаров. Может быть, твоя работа заключается не в том, чтобы останавливать его, а в том, чтобы смотреть, как он несется во весь опор, и лишь стараться смягчать боль падений.
Мэрайя зажимает себе рот рукой, потому что если она не будет этого делать, то громко разрыдается или крикнет ни в чем не повинным медсестрам, чтобы оставили ее ребенка в покое.
