Доктор Уркхарт берет карточку пациента, чтобы своей росписью удостоверить смерть, и успевает даже щелкнуть шариковой ручкой, но в этот самый момент голос врача-резидента останавливает его:
– Доктор Уркхарт, посмотрите!
Хирург смотрит на монитор, секунду назад показывавший прямую линию, а теперь оживший. Потом переводит взгляд на незашитую грудную клетку, внутри которой яростно бьется совершенно здоровое сердце.
– Всем встать! Суд идет! Председательствует Его честь Э. Уоррен Ротботтэм!
Наполняя зал гулкими звуками тяжелых шагов и бряканьем мелочи в кармане, судья проходит к своему месту и бросает беглый взгляд на собравшихся зрителей. Он слышал, будто желающих присутствовать на заседании оказалось так много, что приставам пришлось разыгрывать свободные места в лотерею.
Мэрайя Уайт, слава богу, здесь. Сосредоточенно смотрит на руки, как будто боится, что они, вспорхнув, выдадут ее волнение. С нее Ротботтэм опять переводит взгляд на зрителей.
– Давайте сразу проясним ситуацию. Я не настолько глуп или наивен, чтобы думать, будто этому столпотворению в зале я обязан своему профессионализму или внезапному интересу средств массовой информации к рутинным разбирательствам по вопросам опеки. Я знаю, кто вы все такие и зачем сюда явились. Но здесь вам не телестудия, а зал суда, и Бог здесь я. – Ротботтэм, расставив руки, хватается за края стола. – Если я увижу, что кто-то достал камеру, или услышу, что кто-то слишком громко кашлянул, если во время допроса свидетелей кто-нибудь зааплодирует или свистнет, я немедленно прикажу очистить зал. Можете цитировать это в своих газетах.
Репортеры переглядываются, закатывая глаза.
– Адвокаты, – продолжает Ротботтэм, – я надеюсь, за истекшие полчаса у вас не созрело новых срочных ходатайств?
– Нет, Ваша честь, – отвечает Мец.
Джоан мотает головой.
– Превосходно. Тогда начинайте.
Малкольм встает, сжимает плечо Колина, поправляет пуговицу на пиджаке и, подойдя к трибуне возле стенографистки, слегка поворачивает ее к публике.
– Что вы делаете, мистер Мец? – спрашивает судья.
– Ваша честь, я знаю, что традиционный порядок разбирательств по вопросам опеки этого не предполагает, и все же я приготовил небольшую вступительную речь.
– Вы видите здесь присяжных? Лично я не вижу. А сам я уже знаю об этом деле не меньше вашего.
Мец устремляет на судью невозмутимый взгляд:
– Я имею право произнести вступительное слово и буду официально протестовать, если вы, Ваша честь, мне это запретите.
Судья думает о том, что если бы он последовал совету жены и пять лет назад подал в отставку, то сейчас он мог бы смотреть, как волны накатывают на пляж во Флориде, или ехать в доме на колесах к какому-нибудь национальному парку, или слушать Бетти Бакли на Бродвее. Вместо этого он вынужден торчать тут и наблюдать, как Малкольм Мец выделывается перед аудиторией, потому что ему, Ротботтэму, совершенно не нужно, чтобы у этого нахала появилось основание для апелляции.
– Миз Стэндиш, вы не возражаете? – спрашивает судья.
– Нет, Ваша честь. Мне даже любопытно.
Ротботтэм наклоняет голову:
– Говорите кратко, адвокат истца.
Несколько секунд Мец молчит, делая вид, будто подбирает слова, которые на самом деле твердо зазубрил еще неделю назад.
– Когда мне было семь лет, – начинает он, – мы с моим папой часто ездили на рыбалку. Он учил меня выбирать лучших червей из перевернутого пласта земли, насаживать их на крючок, доставать из воды полосатого окуня – красивейшее существо… Потом мы вдвоем, только отец и я, шли в закусочную, которая располагалась недалеко от пруда, папа покупал мне рутбир, мы садились у дороги и считали проходящие машины. А дома нас ждал вкусный ланч: иногда суп, иногда сэндвичи с ветчиной… Пока мама накрывала на стол, я искал пауков под крыльцом или ложился на спину и смотрел на облака. А знаете ли вы, что в свои семь лет делает Вера Уайт? Она лежит на больничной кровати, и многочисленные трубки тянут кровь из ее тельца. Она испытывает нестерпимую боль, душевную и физическую. С нее не спускает глаз целый батальон врачей и медсестер, а люди, собравшиеся на улице, ждут известий о ее здоровье. И я спрашиваю вас: нормально ли это – так проводить детство? – Мец печально качает головой. – Я думаю, нет. По сути говоря, с некоторых пор этого ребенка вообще лишили возможности быть ребенком. Именно поэтому отец девочки, мой клиент, создал для нее комфортные условия в своем доме и с распростертыми объятиями ее ждет. Он хочет оградить дочь от дурных влияний, которые довели ее до такого состояния и, более того, продолжают угрожать ее жизни.
– Ясно! – рявкает Ротботтэм. – Подойдите!
Оба адвоката приближаются к судье. Он прикрывает микрофон рукой и говорит:
– Мистер Мец, позвольте дать вам совет. Ваши излияния, рассчитанные на прессу, все равно никак не повлияют на решение, которое я приму. Так что закругляйтесь, не испытывайте мое терпение.
Мец возвращается к трибуне и, прокашлявшись, завершает свою речь:
– Итак, мы намерены доказать, что опека над ребенком, вне всякого сомнения, должна быть передана Колину Уайту. Спасибо.
