После этих слов Иэн с величайшим удовлетворением захлопывает дверь перед носом репортера.
Когда Константину Кристоферу Эндрюсу было семь лет, он уже пришивал к своей одежде колючую проволоку. Ему казалось, что единственный способ не умереть в том же квартале, где он родился, – это каяться так, чтобы Бог его заметил. Мать, приплывшая в Америку с Сицилии и до конца дней не научившаяся говорить по-английски, всегда верила, что мальчик станет священником. Ведь он родился с красной отметиной в форме креста на животике. Подрастая, Константин часто слышал об этом и в итоге сам стал считать служение Богу своим единственным предназначением.
Он любил Католическую церковь. Благодаря ей он, живя в нищем вонючем иммигрантском гетто, получал еженедельную порцию ярких красок и позолоты. В награду за усердие его быстро продвигали по церковной иерархической лестнице. Пятнадцать лет назад он стал епископом. Пять лет назад хотел уйти в отставку, но понтифик ему не позволил.
Его служение Церкви уже так давно сводится к подмасливанию колес крупных компаний по сбору средств, что он совершенно отвык от общения с простыми католиками и потому был совершенно обескуражен, когда монсеньор О’Шонесси позвонил ему и рассказал о девочке, у которой якобы открылись стигматы.
– А что у нее кровоточит? – спрашивает епископ Эндрюс с раздражением, поскольку из-за этого звонка он опаздывает на торжественный завтрак в итальянском культурном центре, на который были приглашены богатейшие манчестерские бизнесмены-католики. – Руки, ноги, бока?
– Насколько мне известно, только ладони. И она, кажется, еврейка.
– Вот как? В таком случае пускай ею занимаются раввины.
– Они бы и рады. Только о стигматах написали в газетах. Отец Макреди говорит, что возле дома этой семьи уже побывало около трехсот католических верующих. – Кашлянув, монсеньор О’Шонесси добавляет: – Еще ходит слух об эпизоде предполагаемого воскрешения из мертвых.
– Говорите, этим заинтересовалась пресса? – задумавшись, спрашивает епископ Эндрюс.
За годы, прожитые в среде высшего католического духовенства, он успел заметить, что Церковь получает более щедрые пожертвования, когда вера подкрепляется хорошим пиаром. Если к декабрю его нынешняя кампания по сбору средств увенчается успехом, он, вероятно, позволит себе съездить ненадолго в Скоттсдейл поиграть в гольф.
Уже не в первый раз он думает о том, как бы ему хотелось быть епископом какого-нибудь большого города вроде Бостона, а не возглавлять бедную епархию в южной части Нью-Гэмпшира.
– В этом году я направил троих человек в семинарию Святого Иоанна. Думаю, они смогут прислать эксперта, чтобы он оценил ситуацию.
– Очень хорошо, Ваше преосвященство. Я извещу об этом отца Макреди.
Закончив разговор с монсеньором О’Шонесси, епископ Эндрюс звонит ректору бостонской семинарии и с минуту ведет беседу о последнем матче с участием баскетбольной команды «Бостон селтикс». Лишь затем он, пустив в ход свое фирменное взвешенное очарование, приступает к делу, а через десять минут уже записывает имя, названное ректором, и передает записку секретарю. Выходя из кабинета и направляясь на завтрак, епископ думает о том, что предпочесть: вафли или французские тосты. Мысль о девочке со стигматами уже начисто стерлась из его памяти.
С утра мама приготовила банановые блинчики. Для Веры это знак, свидетельствующий о том, что день будет неудачным. Блины она любит, но бананы, попадая на сковородку, начинают пахнуть, как потные ноги. Поэтому Вера, когда ест что-то банановое, все время думает о грязных носках и ее начинает тошнить. Она, наверное, уже миллион раз говорила об этом маме, но без толку. Вере часто приходится спрашивать себя: на самом деле она произносит слова вслух или звук включен только у нее в голове?
– Ма, – говорит она, садясь за стол, – дай чего-нибудь другого.
Мама молча забирает тарелку с блинчиками. От удивления Вера разевает рот. Обычно если на завтрак мама утруждает себя чем-то более сложным, чем хлопья с молоком, то в благодарность за усилия и за потраченное время полагается все съедать и говорить «спасибо большое». А сегодня блины просто отправляются в мусорное ведро.
– А что мне кушать?
Мама, заморгав, спускается с небес на землю:
– Ой! Не знаю… Может, овсянку?
Не дождавшись Вериного ответа, она разрывает пакетик, высыпает его содержимое в миску и добавляет горячей воды. Потом со стуком ставит миску на стол. Вера принюхивается: пахнет бананом.
– А вот папа наверняка не заставил бы меня есть такую гадость, – бормочет она.
Мама резко оборачивается:
– Что ты сказала?
Вера вскидывает голову:
– Я сказала, что, если бы я жила с папочкой, он не заставлял бы меня такое есть.
У мамы покрасневшие глаза, а голос совсем тихий. Когда Вера его слышит, ей становится так больно, словно ее пнули в живот. Мама с трудом сглатывает, как будто у нее в горле застряла банановая каша.
– Ты хочешь жить с папой?
