— Ну… вообще-то они славные парни. Ну, а жрецы Молчаливой богини? Те, что вас раздели? Они как?
Ах-маси махнул рукой:
— Они не лазутчики, точно. Зачем? Иным промышляют успешно.
— Вот это уж верно сказано!
— Да! Так что же все-таки велела передать царица-мать? — Максим перевел взгляд на тезку.
— Велела сказать, что храм Мертсегер трогать не стоит. Лучше пока закрыть глаза на то, что там творится.
— Вот! — обрадованно кивнул юный правитель. — И я того же мнения! Клянусь Амоном, в который раз уже убеждаюсь в уме своей матери. Что ж… Давайте теперь думать. У кого какие мнения будут насчет храма Монту?
— Думаю, что проникнуть туда и хоть что-то узнать будет трудновато. — Тейя пригладила волосы и задумчиво покачала головой. — Сенефермонтусенеб — главный жрец храма — славится своей нелюдимостью и упрямством. Нет, бывают, конечно, совсем уж неприветливые люди. Пусть редко, да встречаются. Но этот, я вам скажу… Да ты, милый Ах-маси, о нем слышал.
Анхабец задумался, зачесал переносицу:
— Не тот ли это Сенефермонтусенеб, про которого рассказывали, будто он отказался от собственного дома, да так и живет в храме?
— Да, это про него рассказывали.
— И еще говорили, будто все жрецы храма Монту никогда не улыбаются. Главный жрец заставляет всех держаться неприветливо и угрюмо. Потому люди — даже воины, Монту ведь их покровитель — заходят в храм редко, лишь ставят стелы.
— В храм Амона тоже редко заходят, — хохотнул Макс.
— Но ведь Амон у нас, в Уасете, самый почитаемый бог! Только сам великий жрец храма, и ты, о муж мой, имеют право ухаживать за статуей божества, кормить, умащать и просто лицезреть воплощенье Амона! Остальные лишь могут ставить свои обелиски снаружи, у входа в храм.
— Да, там много обелисков, — подтвердил анхабец. — И больших и маленьких. С самыми дурацкими просьбами. И…
— Ну, хватит уже об Амоне, — Максим прервал приятеля непререкаемым тоном. — О Монту думайте. О Сенефермонтусенебе. Как к нему подступиться? Может, через других жрецов? Вообще, что мы об этом храме знаем, кроме того, что указал Усермаатрамериамон в своем списке?
Оказалось, мало чего знали, так, на уровне слухов. Монту — бог с копьем и головой сокола, бог-воитель, дарующий победу, когда-то давно культ его был главным в Уасете, однако вот уже более полтысячи лет, как Монту оттеснен Амоном, солнечным божеством. Обычно поклонялись сразу «Четырем Монту» — статуям, взгляды и копья которых направлены на четыре стороны света — так казалось надежней. Однако лучшие годы этого культа были давно позади, и сейчас, в новые времена, бог-воитель не мог конкурировать не то что с Амоном, а и с Мертсегер. Ну, был. Ну, имелся. Так, можно сказать, прозябал на задворках — по крайней мере именно такое впечатление сложилось у Макса. А уж что касается главного жреца… да уж, о его нелюдимости ходили легенды. Говорят, он и помощников подбирал точно таких же, себе под стать — угрюмых, нерадостных, молчаливых. Сложно было установить с такими хоть какой-то контакт.
— Панехси, ну, тот здоровяк-плотник, кажется, говорил, что жрецы храма Монту как-то покупали у него обрезки, — вспомнил вдруг Ах-маси.
Макс кивнул:
— Да, именно так и говорил Панехси. Он отдал жрецам деревянные оставшиеся от работы обрезки.
— Интересно, зачем им они? Может, сжигают на жертвеннике, чтобы было приятно богу?
— Ой, не смеши! Станет Монту питаться деревяшками! Чем гадать, дружище, лучше бы сходил, навестил плотника. Точнее, позвал. Давненько уж он не захаживал — вон и ворота уже покосились, поправить бы нужно.
— Покосились? — Анхабец удивленно взглянул на ворота — крепкие, недавно починенные. Панехси их же, кстати, и чинил. — А по-моему, они вполне надежно выглядят.
— А вот если мы вдвоем на них повиснем, они уже по-другому будут выглядеть. Давай-ка, парень, навалимся!
— Пошли, — понятливо кивнув, Ах-маси улыбнулся. — Был у нас «Дом повешенного», станет дом двух повешенных. Точнее — повиснувших.
Вызванный для починки ворот Панехси в начавшейся после ремонта беседе подтвердил, что Сенефермонтусенеб, главный жрец храма бога-воителя, действительно время от времени покупает у него деревянные обрезки, главным образом ливанский кедр и киликийскую пихту, не брезгует и эбеновым деревом, а если попадается простая сосна — то и сосною. Причем берет немного — именно что обрезки, расплачивается честно, бывает — пшеном, а бывает — полбой. На что жрецу никуда вроде бы не годные обрезки, Панехси был ответить не в состоянии, поскольку никогда над подобной проблемой не задумывался.
