Как всегда невозмутим. Знает меня с самого детства, но все равно не решается называть просто по имени. Особенно сейчас, когда я стал главным в доме.
– Я открыл в вашей комнате окно, – отчитался он. – Чтобы книги не прели.
– Спасибо.
Туда я точно не зайду. Пусть эта жуткая комната горит огнем, со всеми книгами и вещами.
Я спустился на первый этаж.
Кухня. Место, где я провел большую часть жизни.
София в белоснежном фартуке встретила меня с улыбкой. Давно я ее не видел.
Чудесный запах твороженной запеканки напомнил детство. Здесь ничего не изменилось за последние двадцать лет. Все тот же большой круглый стол, за которым я учил уроки и пил теплое молоко перед сном. Стулья в мягких чехлах. На окнах тяжелые занавески.
Я всегда торопился после школы домой. И все из-за Софии. Только она понимала меня, для нее я не был трудным ребенком. Поджег дом – ну и что? Разбил соседскому мальчишке голову – пустяки. Украл у деда деньги – и такое бывает. Она оправдывала все мои недостатки, даже если их нельзя было оправдать. И ведь находила аргументы. Казалось бы, простая необразованная женщина, а могла переубедить своего могущественного хозяина.
Я не оказался в тюрьме рядом со своим отцом, только благодаря железному характеру бабушки, и ненормальной любви Софии ко мне.
– Цыпленочек!
София обняла меня.
– Собирайся, – сказал я ей на ухо.
Она встрепенулась.
– Куда?
– Теперь ты будешь жить со мной.
– В городе? Нет, я не брошу хозяев. Старая ведьма не справится с прислугой без меня.
В двери показалась Лика, молодая горничная.
– Ой, простите!
Она поставила поднос на стол и быстрым шагом двинулась на выход.
– Ты видел? – сказала София. – Нахалка. Даже не поздоровалась с тобой. Учу их, учу. А они все равно ничего не слышат.
– Оставь ее в покое. Она еще совсем ребенок.
Я крепко обнял ее и расцеловал в розовые щеки, пропахшие ванилью
– Ты не пошел к Виолетте? Она тебя звала. Вчера приезжали ее дохлые подружки и устроили тут пьянку! Дом ходуном ходил.
– Шикует?
– Пусть отрывается. В ее возрасте больше ничего не осталось, как только напиваться с такими же маразматичными старухами.
Я заглянул в кастрюлю на плите.
– Что ты готовишь?
– Твой любимый суп. Борщ.
– Со свеклой? – Я сморщил нос. – Ненавижу суп без мяса.
– С каких пор? – воскликнула она. – Ты теперь питаешься мертвыми продуктами? Там ведь дохлая корова или свинка. Раньше тебе их было жалко?
Издевается. Я обнял ее за плечи, наклонился и снова сказал:
– Собирайся. Поедешь со мной.
– Куда, персик мой?
– Скоро у меня будет собственный дом. Еще совсем чуть-чуть, и мы въедем в него. Ты мне нужна там.
– Алик! А как же старики? Здесь твой дом, компания, дочка!
– Компании больше нет.
– Нет?
Она упала на стул.
– Нет. В этом городе у меня больше ничего не осталось.
– А Александр Иванович?
– Его тоже нет.
Пышное тело стало в два раза меньше. Усохло на глазах.
– Ты стал другой. Я не узнаю тебя, мой мальчик. Это не твои слова, и лицо не твое. Ты всегда любил деда и никогда бы не говорил о нем с такой злостью.
– По-твоему, я злой? А он добрый?
Она встала, подошла ко мне ближе и заглянула в глаза.
– У тебя снова это началось? Давно ты не был у Алексея Владимировича? Ты перестал принимать таблетки?
– Я их не пью почти два года.
– Алик, так нельзя! Ты опять себе покалечишь. Я думала, ты лечишься. На лице больше нет синяков, прыщи пропали.
Я поднял руку. Она замолчала.
Эта женщина слишком много обо мне знает.
– Пожалуй, я оставлю тебя здесь. Ты права, бабушка не справится одна с таким большим домом.
– Да, да, – покорно кивнула она головой, – Виолетта уже старая. Кто, как ни я, стерпит ее капризы.
Она боится меня. Глаза бегают из стороны в сторону, на руках вздулись вены.
Что-то происходит. Я нутром чувствую. Какая-то мелочь проскользнула мимо меня, а я только сейчас заметил. Ее голос, походка, непривычные ужимки, уголок губ дергается.
– Ш-ш, – тени шепнули мне на ухо.
И чего вы раньше молчали?
На кухню снова вернулась горничная. София тут же приняла равнодушный вид, одернула фартук на большой груди и повернулась ко мне спиной.
– Лика, накрой на стол.
Девушка послушно достала тарелку из посудного шкафа и пошла в гостиную.
Я обнял Софию, поцеловал в затылок. Она даже не шелохнулась.
– Мне пора.
– До встречи, сынок.
Пухлая рука крепко схватилась за ложку и принялась энергично мешать щи в кастрюле.
Я вышел в коридор, но дверь не закрыл. Лику вызвал хозяин, и она поднялась на третий этаж. Дворецкий исчез в бабушкиных хоромах.
Давно я не подглядывал в щелку, не подслушивал чужие разговоры. Только в детстве, когда родители ссорились, или когда дед прятал деньги в ящике стола.
София минуту постояла у плиты, потом бросила ложку на стол и оглянулась на дверь. Я замер, перестал дышал. Что-то упало на пол. «Блин блинский», – выругалась она. Прошлась по кухне, залезла в шкафчик, пошарила рукой по углам и вынула потрепанную записную книжку. В щелке показалось ее пухлое тело. Пик-пик. Набрала чей-то номер. Нетерпеливо вздохнула, а когда ей ответили, прижала телефон к уху и тихо сказала:
