Быстро он прошёл по тёмным ходам княжеского терема вниз, к кухням и клетям, через поруб на улицу и дальше к княжеской бане. Чародей вжимал голову в плечи, оглядывался по сторонам и пару раз останавливался, прислушиваясь к чужим голосам. Дара не почувствовала тревогу, Горяй всегда был странным.
Никто не остановил их на улице, никто не заговорил. Чародея сторонились даже стражники.
От трубы в сумеречное небо тянулся дымок. Внутри бани было жарко натоплено. Рубаха сразу прилипла к спине, и на лбу выступила испарина. Дара прикрыла за собой дверь, а Горяй зажёг свечи на столе.
– Мешок, – он протянул руку.
Чародей разложил на столе пучки трав и склянки с мазями.
– Что-то с тобой случилось из-за проклятия этого твоего Тавруя, – проговорил он. – Как будто он пытался забрать всю твою силу, а ты спрятала её слишком глубоко, чтобы никто не достал. Как в детстве, после того заклятия, что тебя сдерживало. Только на этот раз ты всё сделала сама.
– Ты придумал, как это исправить?
– Пробудить, – поправил Горяй.
Он схватил с лавки ковшик, налил туда воды и принялся крошить травы.
– Почему здесь? В бане?
– Потому что главные силы природы, которые подпитывают каждого чародея, здесь едины. Огонь, вода, тьма, свет, жар, холод. Все духи тянутся сюда. В баню приходят женщины, чтобы родить ребёнка. Здесь омывают покойника, чтобы отправить его в последний путь. В бане все дороги сходятся: и Яви, и Нави.
Он вдруг запнулся в конце своей пламенной речи и бросил коротко:
– Раздевайся.
Дара обхватила себя руками, хотела воскликнуть возмущённо, что не будет, но промолчала, разглядывая взволнованного чародея. Он даже не посмотрел в её сторону и сосредоточился на травах и мазях.
– Сначала вымойся, а потом натрись хорошенько вот этим. Волосы тоже. Не жалей, мажь погуще.
Горяй согнулся над столом, уткнувшись носом в ковш. Кажется, его не волновало обнажённое девичье тело. Вряд ли он вообще замечал что-либо вокруг. Дара скинула кафтан, развязала пояс, положила тяжёлый скренорский нож на стол. Она осталась в одной рубахе.
– Нет-нет, совсем, – Горяй оглядел её беглым взглядом. В нём не было ни страсти, ни вожделения. Ничего, кроме мрачного волнения от предстоящего обряда.
И Дара сняла нательную рубаху, прикрыла грудь руками.
– Подожди чуток, – попросил Горяй.
Он достал тонкий нож, каким обычно нарезал травы и грибы, провёл лезвием себе по пальцу.
– Вот так, – бесцеремонно он схватил Дару за подбородок, заставил приподнять голову и собственной кровью начертил что-то на её лбу. – Теперь иди. А, погоди.
Горяй первым заглянул в парилку, вылил ковш с травами на печь. Душно запахло полевыми цветами, жарким летом и раскалённой землёй.
– Сначала вымойся, потом натрись вся целиком, – повторил он и сунул мазь Даре в руки. – А после иди в парилку и сиди. Я проверю.
– И долго париться?
– Пока не поможет.
В мыльне было темно, горела только пара свечей. Дара поставила мазь на лавку, набрала ковш воды и облилась с головой. Неохотно, лениво она принялась намыливать мочалку. Может, ей было лучше без колдовских сил? Может, леший забрал их в наказание за побег? Но он сам прогнал её, сам преследовал, точно врага, и попытался убить. И на это у лесного Хозяина тоже не было никаких причин. Дара сама не решилась бы уйти, побоялась бы за свою семью.
Запахи полевых трав навеяли мысли о Весе. Руки стали тяжёлыми, непослушными. Даре не хотелось шевелиться. Зачем она слушается Горяя? Если в ней проснутся силы, то князь пошлёт её на войну, а Веся навсегда потеряется где-то в проклятой Рдзении.
По щекам покатились слёзы, и Дара потянулась к лицу, зашипела, когда мыло попало в глаза. Она не могла отказать Великому князю, не могла ослушаться его приказов. Если он желал, чтобы она была лесной ведьмой, значит, она должна была ею стать. Ведь нельзя никак по-другому?
Горячая вода смыла мыльную пену с тела. Дара потянулась к мази, окунула палец и поднесла его к носу, наморщилась. Пахло резко, дурно, точно старый могильник. Она выдохнула в отвращении и попыталась задержать дыхание, но это оказалось бесполезно. Ей предстояло просидеть, обмазанной вонючей мазью, в парилке по меньшей мере лучину.
Хорошо, что желудок у Дары был крепкий. Стерпев омерзение, она намазала всё тело и волосы, натёрла жирным слоем даже лицо и открыла дверь в парилку. От жара пересохло в горле. Дара бросила полотенце на лавку, села сверху, чтобы не запачкать дерево. Прикрыла глаза, стараясь не думать.
Время тянулось медленно. Трещало дерево в печи, тепло пробиралось под кожу, согревало даже кости. Бормотали тихо анчутки в углу, и банник сверкал глазами из-за печи. Мазь затвердела от жара, и кожа под ней зачесалась. От зуда Дара не могла найти себе места, а Горяй всё не шёл и не шёл.
Наконец приоткрылась дверь, и потянуло свежим воздухом.
– Ну? – чародей просунул голову внутрь. Он даже не разделся, так и зашёл в парилку в тёплом кафтане. На лбу у него выступил пот.
– Не знаю, – Дара пожала плечами. – А что я должна почувствовать?
– Как что? Как что?! Силу, – он нагнулся, протянул свечу в руке так, что она оказалась у самых глаз девушки. – Зажги.
