Я вижу новых русских, серые фигуры – по крайней мере, их движения настолько же нелепы и единственно верны, что и движения только что упавших мужиков. Железные пальцы, крюки, вцепившись в тупое, разбитое тело, рванули меня, потащили – пашу зачерствевшую землю лопатками, задом, меня волокут по стиральной доске, как поломоечную тряпку, словно труп, который почему-то невозможно бросить. Стащили под уклон и сами повалились – перестало дрожать раскаленное иссиня-желтое небо – невозможнее всех огневых Тадж-Махалов, которые грезились мне в детском температурном бреду. Надо мной – закопченные штальхельмы с характерно изогнутым краем… Да! Да!!! Гюнтер, бог мой, я верую, слышишь?! Вот сейчас я уверовал в наш черепной показатель – нерушимую, высшую правду нордических длинных носов и крутых подбородков! Не сожрали меня низкорослые коренастые брахицефалы!
– Парень, парень, ты слышишь меня?! Скажи мне, как тебя зовут?! Вилли?! Ганс?! Фридрих?! Михель?!
– Свихнулся, похоже!
– Еще бы! Его самолет на куски – а ему хоть бы что! Бывает такое, скажите?!
– Да только такое одно и бывает – дерьмо на дерьме! Куда теперь с этой дохлятиной! Кончай улыбаться, придурок! Земля вызывает люфтваффе! Как понял?! Прием! Давай посмотри на меня! – Кто-то хлещет меня по щекам – с настоящей, застарелой, безвыходной злобой, словно все, изначально пошедшее криво, по моей вине сделалось окончательно невыносимым. – Встать, скотина! – Из-под стального козырька в меня ввинтились свинцово-серые глаза большого травленого зверя, в пещерных орбитах которого живет уже не разум, а инстинкт, который все видит и знает, ни в чем не сомневается и никогда не размышляет. – Ты слышишь меня? Сейчас мы с тобой будем делать пожары! Я бегу – ты бежишь, я упал – ты упал. Иначе останешься травку кусать.
– Да, да, я могу… – хриплю я с какой-то угодливой спешкой, и слова обдирают мне горло наждачной бумагой.
– За мною, туда, по команде, – махнул этот унтер ручищей на серо-каштановый склон, поросший бурьяном и жадной крапивой. – Эй, Магнус, смотри за ним, понял? Подсадишь его, если что. Эй, Отмар! Там как?! Пошли все! Пошли!
Я никогда еще не видел настолько нелепых, единственно верных движений. С такою резкостью выметываются из коричневых луж крокодилы, только что походившие на гнилые коряги. С диковинной ловкостью и быстротой солдаты полезли по склону, страшась не нажраться, не вгрызться во что-то… Ничем не объяснимый страх толкнул меня за ними. Нога сорвалась и уперлась во что-то живое, сдержавшее – пружина разжалась и выбросила меня на поверхность плашмя. Страх поднял меня на ноги немедля – безотчетное вещее чувство, что никто не поможет и не обернется, если я упаду, – и заставил бежать вслед за серыми спинами, пригибаясь, как все, мигом сделавшись точно таким же проворным и ловким, как и всякая тварь, что подхвачена тягой огромного «жить»!
Сердце ходит во мне, точно поршень взбесившейся ткацкой машины, моего самолетного «даймлера» с непосредственным впрыском сгораемой крови во все члены тела, сердце бьет мне в глаза, заслоняя тяжелыми черными вспышками свет, отсекая бегущие спины и как будто бы делая фотографии этих трясущихся вместе с противогазными цилиндрами задов, автоматов, винтовок, сапог, подлетающих ранцевых клапанов, штальхельмов… И они утекают от меня с быстротою такой, словно горноречная стремнина несет их меж курящихся пылью воронок и огромных беззвучных костров. Неужели солдаты Великого рейха могут так беззастенчиво драпать? И, пробив всю деревню насквозь, я лечу под уклон вслед за ними, сокрушая бодливые заросли, соглашаясь оставить на этих сучках клочья собственной шкуры и даже ошметки кровавого мяса. Потеряв от удара в ступни все важнейшие мускулы, жилы в ногах, подломившись в коленях, валюсь на овражное дно.
Только тут я услышал всеобъемлющий грохот разрывов и выстрелов. Эпицентр канонады был теперь далеко – грохот скатывался и валился в овраг легковесно и мягко, как вата.
Повалившийся рядом могучий тот унтер ткнул в меня чем-то выпуклым и округлым железным:
– На-ка, летчик, глотни.
Я вцепился во фляжку с болтающейся на цепочке отвинченной крышкой и припал к винтовому железному горлышку – поперхнулся, закашлялся и никак не мог выхаркать это благодатное пламя.
