– Не в то горло, приятель? Ты, видно, там к французским коньякам приучен и к баварским винам. – Унтер, взяв из моей руки флягу, сделал пару глотков и смотрел на меня изучающе, без презрения, но и без жалости, и я тоже оглядывал угловатоупрямое земляное лицо с упрятанными в глубине орбит настороженными глазами, с грязно-синей щетинистой питекантропской челюстью и прорезанным точно лопатою ртом; волосатые лапищи мастерового, кочегара, портового грузчика, терпеливого чернорабочего этой войны. Эталонный солдат нашей армии, причем не с наших, а с советских ненавидящих плакатов: людоед и убийца детей, разве только клыков и когтей не хватает. Заскорузлый от грязи, просоленный китель с линялой красненькой нашивкой «ордена мороженого мяса»[41] и серебряной планкою «За ближний бой». – Как же все-таки звать тебя, гауптман?
– Борх. Герман Борх.
– Борх, Борх… Что-то слышал. Или, может, читал. Вы, пилоты, у нас вроде киноактеров… Я Гюнтер. Гаупт-фельдфебель Гюнтер Фолькман, господин офицер, – ухмыльнулся он криво, не трудясь впрыснуть в голос хоть каплю почтения или подобострастия. – Вы, конечно, счастливчик невиданный, гауптман. Мы смотрели и думали: все. По всему, вас должно было разодрать на лоскутья. Повезло просто невероятно, но не до конца. Вот если бы вы все-таки сломали руку, или ногу, или хотя бы пару ребер, вот тогда бы для вас все закончилось. По крайней мере, уж полгода госпиталя…
– Спасибо, не надо. Я не был бы за это благодарен.
– Ты идиот или фанатик? – посмотрел он в меня с нескрываемым омерзением и ужасом. – Мы тут подумываем пальнуть друг в друга – в руку или в жопу. Но с такими ранениями в рай небесный не въедешь. Залатают – и снова в окопы. А если попадется дотошный докторишка, может и догадаться, что ты сам себе руку испортил.
– Не хочешь воевать? Ты же сильный мужик.
Фолькман с остервенением заскреб бычью шею, сунул руку за пазуху и зачесался в подмышке неистово.
– Вот тебе мой ответ, – сунул под нос ладонь. – В самолетах, конечно, этих тварей не водится. Не могу уже больше, устал. Эти русские лезут и лезут, как вот эти кусачие гниды, и каждого надо убивать по три раза. Мы их косим из наших шарманок, а они прут и прут. Гюнтер Фолькман устал убивать. Замудохался, выдохся, спекся.
Я смотрю на стеклянных, с просвечивающей капелькой крови, неподвижных, разъевшихся вшей.
– Вот скажи, ты же ведь образованный, на хрена мы, разумные немцы, приперлись сюда? Ты прав, я был большой охотник воевать. Кому-нибудь шею свернуть или засунуть ножик в печень – это я умею. Живешь на всем готовом, казенное довольствие, то-се. Опять же кой-чего прихватить в каждом городишке. Но зачем нам Россия? Ну сожрали мы Австрию, Чехию, Францию, Польшу. Но Польша – она как шлюха в порту: кто хочет, тот и топчет. Голландия, Дания, Франция – только названия разные, а суть у всех одна. Занавеска откинута, ноги раздвинуты. А Россия – не шлюха. Она, может, и баба, только это такая огромная Fotze, что если ты ее захочешь трахнуть, то уйдешь в нее весь, дна не видно.
– Ты не веришь в победу Германии?
– А кто в нее верит? Наш фюрер? Фон-бароны в штабах? Душка-Геббельс, которого наконец-то заткнули, потому что и фюрера, видно, теперь от его речей тянет блевать? «Новый вал на Кубани!» «Могила для русских!» Из окопов оно, верно, как-то видней. А хотя бы и с самого верха, а, летчик? Карту мира ты видел? Какая Россия и какая Германия? Что на чем умещается, как пятно на заду у коровы? Вот скажи мне, пожалуйста: неужели в немецком Генштабе не нашлось ни единого фон футы ну-ты барона, который сказал бы: русских сто миллионов? Это только мужчин, а у них даже дети и бабы воюют. Э! где там?! «Человек может пасть, а народ – никогда», «Держаться до последнего солдата». Только знаешь, приятель, у меня-то их нету, последних солдат, – я у себя один, и первый, и последний… – Он внезапно замолк и напрягся, что-то непогрешимо унюхав и прислушиваясь к воздуху, к небу.
Канонада, казалось, громыхала все так же, едва ощутимо, став каким-то огромным живым существом, заполняя пространство и ворочаясь под небесами, как пес в конуре. Фолькман же, различив в дальнем гуле растущее непонятное «что-то», осязаемо вдруг задрожал, невзирая на всю свою грузность и мощь, и ошпаренно гаркнул:
– Уходим!
Пластавшиеся тряпками солдаты, как поднятая свора, рванулись под уклон. Нарастающий гром набежал от истока пробоя и накрыл нашу лежку давящим, сминающим гулом и скрежетом, словно там, за спиной начал лопаться лед на реке и вдогонку за нами вздымались торосы.
Воздушный потолок давил на темя, опуская рывками, толчками, плитой, пригибая меня на колени, к земле. Мне хотелось упасть на белесые лохмы прошлогодней травы или вжаться в какую-то впадинку и, свернувшись калачиком в ней, позабыться, уснуть, целиком передаться вот этой чужой и ненужной земле. Но кто-то во мне хотел, чтобы я не валился и двигался дальше, подчиняясь изгибам овражного русла.
