Я и не заметил, как волнистые склоны оврага перетекли в отвесные и ровные суглинисто-ржавые стенки окопов, и не сразу почуял, что начал протискиваться между наших чумазых, заскорузлых от грязи солдат, что сидели на задницах или на корточках в этом лабиринте траншей и уже так измучились, что ничему больше не удивлялись. Я не видел себя в их разжиженных, изъеденных пороховыми газами глазах, не имел отношения к тоскливому вою обстрелов и давлению воздуха на черепные коробки всех этих живых мертвецов, к лесу черных деревьев, пускавшихся в бешеный рост на изорванной минами и снарядами рыжей земле, к изуродованным, скрученным проволочным заграждениям на покосившихся, расколотых опорах, к синеющим пороховым угаром пулеметам с воронками пламегасителей и дырчатыми кожухами. Я чувствовал лишь разъедающий натиск столь ненавистной мне земли, как будто торопившейся сожрать всех нас до срока; она была всюду, во всех порах кожи и в легких, и я уже не мог пошевелиться под ее всесильной, вездесущей смирительной тяжестью, с омерзением и радостью погружаясь в пуховую тьму.
Я очнулся в штабном блиндаже, в тусклом свете коптилок, шевельнулся, дивясь ощущениям самым обычным – отлежанных рук, простоте воскрешения в прежнем обличье; усмехаясь земным, рабски-мудрым сожалениям Фолькмана: жалко, что не сломал рук или ног, василиск, саламандра полетного счастья. А могли ведь вклещиться и русские пальцы в меня, и тогда бы уж точно все кончилось.
Старый гауптман и молодой лейтенант с обезжиренносохлыми и подземно-бескровными лицами подступили ко мне, обдавая удушливой вонью мужицкого пота и прокисшего под заскорузлым мундиром белья, затхлым духом окопной земли и могильного тлена. Я напихивал в пасть колбасу, пил несвежую воду из фляги и потел от тепла двух немецких, человеческих душ – в гноящихся красных глазах офицеров был дикий и жалкий молитвенный блеск: мое чудесное спасение как будто бы дало им какую-то надежду, так что я, право слово, ощутил себя неким восточным божком, прикосновение к которому наделяет пожизненной неуязвимостью. Страшно глупо, конечно, но, похоже, вот здесь, на земле, начинаешь цепляться за все и во всем видеть знак Провидения.
Я сказал им спасибо и выбрался под рассветное небо. Подошел к часовому и спросил, где могу найти гаупт-фельдфебеля Фолькмана. Унтер был в карауле, у Maschinengewehr[42] на станковой треноге.
– Вот я и уезжаю, приятель.
– И зачем ты пришел? Попрощаться? Не боишься мне руку пожать? А то вдруг занесешь вшей подружке.
– Ты говорил, что хочешь выбраться отсюда. Я мог бы устроить тебе перевод в аэродромную обслугу.
– Смотри-ка! Такое возможно? – Он даже не впился, а будто бы вгрызся в меня.
– Скажу, что ты невероятно ценный моторист. Есть у тебя элементарные технические навыки? И потом: меня скоро повысят, и мне будет положен личный ординарец.
– Я был механиком на угольщике в Киле. – Он мигом выплюнул мослы «служение отечеству» и «честь» – сколько он уже здесь умирал за отчизну и фюрера. – А как насчет дружка? – Потрепал по загривку напарника. – Он тоже сыт по горло всем этим дерьмом, а, Магнус?
Он, наверно, решил, что я хочу помочь ему из благодарности, – но меня привлекла, даже можно сказать, покорила жажда этого сильного зверя уцелеть на изрытой железом земле, там, где люди считают спасение божественным чудом или просто случайностью.
– Ну так что насчет Магнуса? Он, конечно, говнюк, но я крепко к нему привязался.
– Почему же тогда не всю роту? Фамилия?
– Ефрейтор Магнус Штих, хозяин. Будь уверен, мы всех за тебя загрызем, – осклабился гаупт-фельдфебель, но глаза его не засмеялись, когда он оскалился.
Я пожал ему руку и спустя полчаса уже трясся в переполненном болью и тягучими стонами санитарном фургоне. А потом пересел к интендантам в пустой грузовик и, закрыв глаза, думал о том, как вчера едва не оказался смертным. Пока я, подымая на дыбы Минки-Пинки, пробивал этажи вплоть до чаемой нежилой высоты, попадая на каждом в прицел, под огонь, забывая про все остальное и лишенный способности видеть все то, что творится внизу, – этот русский нашаривал в небе меня, подстерег и ударил мне в брюхо. Если б я был не я, ничего бы потом уже не было – ни сарая, ни Фолькмана. И не жалко тебе меня было бы, Ваня? Разве лучше бы было, если бы ты замертвел в одиночестве боевого господства, невозможности встретиться с равным, сильнейшим, чем ты? Кто же будет ласкать тебя нежным, понимающим взором, мой друг?
Впрочем, есть еще Буби – мальчик быстро растет, через несколько месяцев он, конечно, разгонит себя до своей спящей подлинности, совместив богоданные мускулы с ледяной головой, – и тогда тебе, Ваня, будет с ним интересно.
