Возжелавших «поставить ивана на место» хватало: точный в каждом движении, как часовщик, ледяной, дальнозоркий Баркхорн; Гюнтер Ралль с его снайперским даром и диковинно меткой стрельбой подо всеми углами; получивший прозвание «Кубанского Льва» лейтенант Йозеф Визе и, конечно, Малыш-Ураган, неуемный в своем вундеркиндском замахе на высшую математику смерти.
Буби ждал, жаждал встречи с «этим… как его там?», впрочем, думаю, вряд ли Малыш заболел и настойчиво бредит Зворыгиным больше, чем воздушной войной вообще. «Если я его встречу, откручу ему голову, как любому другому», – говорит он, кидая на меня синий взгляд извечно безнаказанного баловня природы. Я уже уморился выговаривать Буби банальности в духе «сначала убей, а потом презирай» – настроение его мне теперь даже нравится: в конце концов, маниакальная сосредоточенность на предмете любовной гоньбы тоже может свести руки-ноги предательской судорогой, погасить скорость мысли, лишить настоящей свободы.
Нашу I группу перебросили в Новороссийск – к превеликому, кстати, ликованию Буби, Гризманна и всех: под Абрау-Дюрсо мы напали на громадных размеров подвалы с замечательным местным шампанским и, конечно, немедля приступили к неистово-ревностному выполнению новой, стратегически важной задачи: истребить штабеля обомшелых бутылок, чтобы те не достались наступающей красной орде. Наши парни вкушали запретную сладость вплоть до вещего чувства бессмертия и парили в эфире, подобно вечно юным античным богам, разрываясь, сгорая под огнем аскетичных иванов, а порой приходилось платить и страшнейшую цену: иерихонская труба пилотского кишечника вдруг исторгала сокрушительный призыв к опорожнению прямо в воздухе, и такой вот счастливец, едва отвертевшись от русских, припускал что есть мочи мотора домой, прыгал наземь из «ящика» и с торжествующим стоном устремлялся в кусты…
– Герр гауптман! Вас срочно вызывает коммодор! – Ординарец Рехагель скатился по ступенькам в блиндаж, и уже через пару минут я стоял перед Решем.
– Ну вот что, Борх: возьмите Rottenhund и поджидайте жирную добычу к юго-востоку от Геленджика.
– Мне кажется, Густав, я буду полезней…
– Довольно! Я вас не на прогулку посылаю. Это их генералы, которые запросто выпивают со Сталиным. Нужны гарантии, а проще – чтобы вылетел Борх. – Он был точен и сух, но глаза… из них как будто что-то вырвали. Его рыжего Августа нет навсегда.
Было мало надежды на то, что Зворыгина отрядят сберегать этот Fett Nummer Ein[43]. Но земля уже двинулась подо мной, как ползучая транспортерная лента, – побежал, зацепив по дороге фельдфебеля Ханику. Закопченные руки обслуги уже прикрепляли к животу «Минки-Пинки Второй» дополнительный бак. Минки-Пинки живая, шерстистая, четвероногая с негодующим лаем и слезливым повизгиванием уносилась вперед и, улегшись на брюхо, глядела на меня снизу вверх переполненными осуждением глазами. Этот горестный, гневный, протестующий лай и огромное в столь малом теле нежелание меня отпускать – у меня всякий раз начинают чесаться глаза.
– Ты куда это, братец, собрался? – Навстречу вывернул полуразвинченно вышагивающий Буби, Аполлон Кифаред в белой майке с имперским орлом.
– Хочу слетать за мандаринами в Абхазию, чтобы тебе, приятель, было чем закусывать.
– Ну смотри, если этот… как бишь его там?.. Взорыкин… Розвыкин… появится здесь, я его для тебя не оставлю. Удачи, братишка. Берегись их зениток, чтобы мы с Минки-Пинки не нервничали. – Ухмыльнувшись, он хлопнул меня по плечу, подпихнул к самолетной кабине и, сграбастав скулящую Минки-Пинки в охапку, помахал мне прощально ее кривой лапой, зажатой в руке.
Я взглянул из кабины в его безутешные, полные сострадания и горя глаза. Он с такою потешностью воспроизвел укоризненно-скорбное выражение таксичьей морды, что мои зубы тотчас оголились в улыбке.
Через десять минут нас с фельдфебелем Ханикой затопили простор, триста литров бензина в каплевидной подвеске под брюхом и строжайшее радиомолчание. Под горевшим на солнце крылом бесконечно тянулись тяжелые складки изумрудно-лазурного студня, равнодушно-тоскливая прорва текучих могил; очертания далекого берега таяли, как опущенный в воду акварельный рисунок. Поглядев на часы, я скомандовал Ханике подыматься на верхний этаж колокольни, и уже через миг мы увидели с Hanni 5000 длинный клин бетонированных штурмовиков, идущих на затерзанный налетами Новороссийск, а еще через пару минут – устрашающе крупную стаю дальнобойных «Пе-2» под прикрытием дюжины «аэрокобр». Слишком много пузатых рептилий было здесь, на Кубани, чтобы в каждом их выводке заподозривать стаю Зворыгина.
Впереди – табуны позолоченных солнцем кучевых облаков. Поглядев на часы, я пошел в голубую прореху, и уже через четверть минуты мы летели по узкой прослойке многоярусной облачности, между ватных компрессов, скрывающих нас от врагов, но и нам не дающих ничего разглядеть ни внизу, ни вверху.
