Постоял и вонзился под своды старинного особняка, продолжая движение в прежнем, не меняющемся направлении, ощущая себя одновременно непроницаемым и продырявленным, неизменным и… смерть подступила чуть ближе, проступила ясней сквозь бледнеющий призрак безнадежно чужого родного лица.
Полчаса я провел в зрячем оцепенении, просидев в переполненной летным народом приемной, и нащупал себя среди площади, вздрогнув от настырных гудков за спиной. Обернулся на серый «мерседовский» кабриолет – за рулем сидел Хассель, удивительно свежий после жуткой вчерашней попойки.
– Садитесь, граф, доставлю с ветерком. – Он улыбался мне печально-снисходительно – как охотник убитому лосю, который, погнавшись за самкой, потерял осторожность.
Ни единою жилкой не дрогнув, я забрался к нему и велел:
– Трогай, братец.
Поползли, расчищая сигналами путь, обходя разнородные скопища наших машин и отбрасывая за спину вереницы домов и знамен, – он когда-то участвовал в ралли, мой старый знакомец. Да, с похмелья машину так не водит никто. Идиот – я же знаю его, он не раз мне показывал, как он читает мозги, то-то я удивился, что он выбрал армию, а не ведомство фон Риббентропа, это фрачное царство ласкающих собеседника глаз и отравленных рукопожатий сквозь белые нитяные перчатки.
– Я все-таки завидую тебе, – прокричал он сквозь рокот моторов и вопли какой-то поперечной машины. – Мне казалось, что нынче никто не может быть сам по себе. Ну а ты, братец, делаешь все, что захочешь. Право, истинный сверхчеловек, не обложенный пошлою пошлиной нравственности и свободный от прусского духа безрассудного повиновения. – И, устав от витийства, с оборвавшей дыхание резкостью затормозил прямо против огромного мрачного трехэтажного дома с полукруглыми многоколонными боковыми фасадами. – Знаешь, что в этом здании?
Это было одно из тех зданий, от которых туземцы бегут без оглядки.
– Напоминает большевистский зиккурат.
– Ты угадал: здесь было отделение их НКВД. А сейчас… – ну конечно, подержал над моей головой валуны, глыбы рока, – здесь размещается гестапо.
Я развалился на сиденье и, перекинув ногу через дверцу, закурил.
– Сам Герман Борх, Орел Востока… – начал он выговаривать с пародийными гневом и ужасом. – Где ваш честь, граф Борх? Где ваша верность?..
– Сейчас ее везут сюда? – оборвал я его, открывая то, что он видел сквозь опрозрачневший череп и так; оборвал, видя в нем человека, который подбрасывал Лидину жизнь на ладони, как подобранный камушек.
– А теперь я не знаю, приятель. Я не знаю, что мне делать с нею теперь. Ну зачем ты полез во все это? – В голос Хасселя капнули раздражение, презрение и смех. – Надо было ее просто трахнуть, а ты… Ты сломал мне игру. А вернее, ломай теперь голову: то ли ты все испортил, то ли наоборот. Ну давай, говори: что она тебе вывалила?
– А тебе-то зачем? Или ты подрабатываешь полотером в подвале гестапо?
– Это жалкая шутка, приятель. Я видывал тебя и в лучшей форме. Так и быть, успокою тебя: я не из этих мясников. Да они только путаются у меня под ногами, постоянно все портят своей кровожадностью. Я гауптман абвера, Герман, – не удержался он от самолюбования.
– Ну что же, я рад, что ты работаешь с мозгами, а не с туловищами. Есть надежда на то, что она пригодится тебе для дальнейших загадочных опытов, а не как отбивная. – Пусть хвастливая гордость его разопрет, выбивая все пробки, выжимая признание, в какую игру он играл с моей Лидой. – Стой, подожди, – воззрился я на Хасселя с посильным восхищением. – Так что, Штайнмайер, схема – это все ненастоящее? Я думал, что она одной ногой здесь, – кивнул я на окна гестапо. – Хотел пристрелить прямо в номере, чтобы ее не мучили, как ведьму. Вот тогда я бы точно тебе все испортил. Но что еще я мог подумать, посуди! Ведь этот Штайнмайер такой настоящий. Со своей болтовней, с фотокарточками дочерей. Только не говори мне, что он – приглашенный актер.
– Ну разумеется, приятель: самый что ни на есть настоящий. Один из лучших наших инженеров. – Хассель залюбовался собой.
– У какой еще Зины?
