– Зина, Зина, брюнетка, повариха из бывшей партийной столовой, та, которую я так упорно обхаживал, ну! Работает с твоею ненаглядной на контрасте – разбитная бабенка и сама чистота. У красных есть девчонки на все вкусы. Ты даже представить не можешь, сколько таких подстилок с тайным дном обретается в нашем тылу. Те, кто попроще, ходят по рукам и пересчитывают наши танки и грузовики. А твоя Лида – это высший класс. Это дикарское бесстыдство красных просто потрясает, как и то, что они совершенно этих баб не жалеют. Да ведь эти дурехи и сами себя не жалеют – вот уж где фанатизм! По сравнению с их большевистскими пастырями наш душка Геббельс – просто жалкий дилетант. А еще есть старухи, мальчишки – сотни, тысячи глаз и ушей. Но я, милый мой, специализируюсь сугубо на прекрасном поле. Знаешь, как я назвал операцию? «Грязные простыни». А в наших официальных документах – «Вавилонская блудница». Плотина – это только маленькая часть. Ты и не представляешь, насколько страшную заразу мы можем передать разведке красных половым путем… Извини, я увлекся. Время, время мой друг, – заторопил он с интонацией «Я теряю секунды – мы теряем дивизии». – Что она говорила тебе в перерывах меж ласками, ну!
– Что правда за ними, что мы – людоеды, что все ее муки на дыбе ничто по сравнению со счастьем отдать свою жизнь за свободу… – начал я заунывно-страдальчески перечислять. – А чего же ты жаждешь услышать? С кем выходит на связь? Кто и где ее спрячет? Я ее не пытал, пересказать ее чистосердечного признания не могу. Их, должно быть, учили: никому ничего никогда. А тем более майору люфтваффе, с какою бы нежностью тот ни смотрел. Поняла ли она, что ты водишь их за нос? Не знаю. Я могу передать тебе только свои ощущения. Она смотрела на меня, как пойманный зверек. Словно бы говоря: я же так молода, ничего еще не испытала… В общем, ты знаешь все эти бабьи ужимки не хуже меня. Она хотела вырваться, приятель. Не спасти свою жизнь, а именно что сообщить своим командирам о чем-то насущном. Она бы, наверное, даже легла под меня ради этого. Да ты, если хочешь, спасибо мне должен сказать. Я просто пришел и сыграл свое соло, которое ты мог включить в свою партитуру и сам. Я, можно сказать, привнес в твой спектакль элемент неожиданности, а стало быть, и большей достоверности, не так? В конце концов, она не выбросилась из окна и не зарезалась отравленным кинжалом… – Я долбил в одну точку: отпусти, отпусти, дай зараженной крысе возвратиться в свою стаю. – Чего ты еще хочешь от меня? Чтобы я восхитился твоей грандиозной игрой? Ну так я восхищен. Я, признаться, считал тебя совершенной пустышкой. Что дальше? Я должен теперь застрелиться, не вытерпев позора и оставив покаянную записку?
– А как же ты хотел, предатель родины? Все дело в том, что я хотел играть с ней вдолгую – использовать ее и дальше как конверт. А теперь мне придется отпустить эту дрянь насовсем. – Вбил в меня колотящееся ликование: да! – Только ужас ее положения в том, что за эту плотину свои же отправят ее на костер.
А это мы еще посмотрим, пустомеля, к чему уцелевшую девочку эту представят: к костру или к ордену Красного Знамени. Только бы не посмертно – посмертно ничего не надо никому.
– Ну уж это… – Я только передернул плечами. – Или ты предлагаешь мне перелететь на моем самолете к иванам, чтобы растолковать, что она всего-навсего нами обманута?
– Ты, мой милый, и так уж поставил рекорд на дорожке, ведущей на суд трибунала. Вот была бы сенсация. Все же ты – поразительный тип. Очень, очень немногие делают что-то из чистой, самоцельной, идеалистической тяги к прекрасному. Бога благодари за то, что имеешь дело со мной, а не с этой скотиной Перштерером. Надеюсь, ты осознаешь, сколько сбитых иванов должен Рейху теперь? Ты согрешил – теперь прими обет.
Он хлопнул меня по плечу паскудным хозяйским движением, как пса, и тронулся с места затем, чтобы выпустить меня на охоту за русскими в небо.
Вместо сталистой тверди – пожар. Вдоль изгибавшейся цепи грохочущих понтонов вымахивали белые кипящие столбы, шквально взметывая в высоту спички бревен и щепки плотов. От конца и до края отвесного правого берега, сплошь изрытого гнездами ласточек, мускулисто толкались, прямились, восходили в зенит чернокопотные великаны, по ночам превращаясь в рукастые алые зарева. Пятнисто-аспидное алюминиевое небо было точно отлито из рокота самолетных моторов, пулеметного хохота и зенитного баханья.
