На КП беспрерывно ревели телефонные зуммеры; на платформе полуторки неприметно для глаза вращалась квадратная башня с вознесенной над нею приемной антенной, похожей на рыбий скелет, – дефицитный мобильный локатор РУС-2, который он, Зворыгин, вымучил для своего гвардейского полка у командарма Балобана. Он хотел пронизать ареал своей личной ответственности паутиной невидимых акустических волн, расходящихся по небосводу. Он хотел управляться с полком, как с одним самолетом, не растрачивая свои силы на бессмысленную мельтешню рассоренными стайками: разломить, раскроить самолетный вал немцев можно было теперь только одномоментным подъемом всех своих четырех эскадрилий.
Локаторная установка битый час работала на холостом ходу, прощупывая кромку западного берега, да и встретить ублюдков надо было не там, не над этою гибельной кромкой, многократно распаханной и уже оползающей в реку, а над самым курящимся, застланным недвижимыми тучами серой земли, перепаханным бомбами, минами смертным плацдармом, многократно уж вывернутым наизнанку вместе с мертвыми, полуживыми, продолжающими огрызаться людьми.
– Связь с наседками, связь, – повторял заклинание через каждые тридцать секунд, сомневаясь, что не перебита пуповина трофейного провода, который протянули через реку неизвестные бойцы, правя в утлой лодчонке к тому, непрестанно плюющемуся смертным пламенем берегу и боясь упустить драгоценную красную жилу в то мгновение, когда ее полностью стравит катушка; что еще не разбиты, не сдохли все рации и что сами его наблюдатели живы на том берегу, где уже и былинки-то целой ни одной не осталось, все выжжено.
– «Бузина», «Бузина», я – «Сарай»! – беспрестанно долбил ему в череп связист.
Ничего не осталось Зворыгину, кроме как самому стать живым излучателем и приемной антенной. Чистым духом он взвился над заречной землей, все овражные складки и чащобы которой помнил точно на ощупь, и не то чтоб услышав тусторонний отчетливый гул, а скорей ощутив леденящий поддув, безотчетно, как кот на сметану, прижмурился:
– Эй, «Сарай», дай-ка мне Лапидуса… Леня, Леня, это «Отец»! Выходи на работу южней Белохатки! Землю, землю ощупывай тщательно. Все!
– Да ты что, Гриш? Откуда?! – в каком-то суеверном отвращении воззрился на него начштаба Володаров, потому что молчал оператор во вращающейся конуре, потому что молчали наседки на том берегу и все органы чувств человека на этом.
– Кромка нижнего яруса, глянь – метров триста, не выше. Стало быть, жмутся брюхом к земле. Стало быть, к Белохатке – там местность безлесая, безо всяких холмов-перепадов. Как еще сквозь туман? Только там. И вообще: у меня с ним давно установлена связь. Лично он к нам сегодня идет. Приг-глашает меня.
Любой другой начштаба, не воевавший со Зворыгиным так долго, решил бы, что место такому комполка не на фронте, а в глубоком тылу, но Кирилл Володаров уже понимал, что Зворыгин и вправду отчетливо слышит единственный зов, который он ни с чем не может перепутать. Может быть, изначально Зворыгин и не был таким слухачом, но война и Тюльпан таковым его сделали – так же, как эволюция вывела древних рептилий на сушу.
И взвилась уже над изнывавшим от готовности аэродромом ракета, подымая ребят Лапидуса в обманно пустынное небо, и еще не успели затухнуть в алюминиевом воздухе красные искры, как уже сам Зворыгин сорвался в свою эскадрилью, подымая весь полк, и родная кирпичная морда Семеныча, как всегда, построжела, выражая усилие не заморгать: не найдет себе места земляной Санчо Панса его – до минуты, пока не увидит «змеюку» Григория на возвратном лету – неуклонно-прямом, не вихлястом, не дерганом, означающем, что и машина, и сам человек если не невредимы, то точно уж живы.
Сколько раз он уже возвращался, царь-сокол, и давно уж не думал никто, что возможно увидеть иное, и один Фарафонов Никифор Семенович за него все тревожился.
– Что же, там он, Тюльпан? – немедля угадал Семеныч по зворыгинским глазам. – Ты уж, Гришка, с ним это… сильно не увлекайся. Он же ведь… ну, как мертвый. Он на пырло не лезет и не ошибается. Черт его знает, кто там в нем шурует вообще.
– Это откуда же ты знаешь? – удивился Зворыгин, насунув на его лысый череп свою голубую фуражку.
– А змеюка твоя мне сказала, змеюка.
– Ну, прилетит – еще чего-нибудь расскажет, может быть. Новое, новое… – сказал Зворыгин и, захлопнув дверцу, в несчитаный раз тронул с места машину, дрожащую, точно собака на сворке.
Глаз его заскользил по полям, перелескам, дубравам, различая внизу муравьиные вереницы стрелковых полков, неподвижных железных жуков, что ползли по восточному берегу к двум жалким ниткам, протянувшимся через холодную оловянную ширь на ту сторону. Кипящие всплески разрывов пока что не рвали протяжный простор – безучастная серая гладь непрерывно текла под крыло, словно прокатанная сталь из-под валков, и вот уже, пройдя над нею, над обрывом, восьмерка летунов с бесстрашием привычки пересекла незримую черту, как будто отделяющую мертвых от живых.
