Оставляя по правую руку скопление руин Белохатки, он увидел на десять часов, двадцать градусов ниже затихающую мельтешню избиения «лаптежников», строй которых уже разорвал Лапидус, а южнее и глубже проклюнулись в сизоватом приземном пространстве характерные черные зернышки – проявились своей хищной статью три девятки уродов, и вот ладно бы эти одни, а не то ведь как пить дать возникнут другие кривокрылые стаи, едва по-над берегом рассочится тяжелая хмарь. И пока ты барахтаться будешь с этой швалью внизу, поплывут на предельных высотах к реке двухмоторные «юнкерсы» – молотобойцы – в ту минуту атаки твоей, когда мать забываешь родную, а не то что другие, закрайние этажи и отделы единого неба.
Тут работает только одно – вихревая атака вдоль строя. Никакого ухода клевком или свечкою – только насквозь, как бы ни холодело внизу живота, как бы ни подмывало хватить на себя самолетную ручку. Только так разбивается сразу немецкий порядок, только так ты становишься сразу свободен и зряч на все стороны света и на все этажи высоты.
Заскользив над свинцово тяжелой, бесформенной массой плывущих на закат облаков, словно над толчеею чудовищных глыб в ледоход, совершенно «лаптежного» строя не видя, но отчетливо чувствуя встречное низовое движение концентрированной силы ублюдков, подплывающих к облачной проруби, точно рыбий косяк подо льдом, он, Зворыгин, дождался мгновения, когда головная девятка «шарманщиков» поравнялась с проломом, придавил свою «кобру», забирая предельную скорость, и немедля упал в тот пролом, оборвав за собою собратьев. Круто в лоб, соколиным ударом. Вот они, раскаленные метки на аспидном теле их вожака, словно пятна стыда за свою уязвимость: маслобак в его остром носу, остекление кабины, мотор…
Хлестанули с Поярковым по ведущему «лапотнику» – от того ничего не осталось. Продолжая падение сквозь этажи, выворачивая пласт за пластом целины краснозвездными крыльями, как лемехами, просадили девятку переднюю и немедля задрали носы на девятку последнюю, метя им в животы под острейшим, исчезающе малым углом, – распустились от щедрой поливки огневые цветки, и уже никакого немецкого строя перед ними не существовало: уцелевшие с воющим ужасом брызнули в стороны. И вот только теперь по зворыгинской стае дальнобойными трассами сверху плеснули «мессершмитты» прикрытия, отсекая иванов от слитной девятки оставшейся, что уже поломала свой курс и поперла почти параллельно днепровскому берегу.
Упускать ее, цельную, было нельзя, и Григорий немедля потянул свою ласточку в боевой разворот, чтоб ударить им снизу и сбоку в беззащитный испод, – без единого слова команды, зная, что все ребята его в то же самое дление откликнутся на его разворот. В ощущении жадно любимом – длиннейшего мига, когда становился безраздельным хозяином времени, загоняя в едва уловимую долю секунды летящее «все», – он раскатывал крыльями воздух за последней девяткой ублюдков, как вдруг…
– На десять часов, тридцать градусов выше! Командир, посмотри! – завизжал Ахмет-хан, как от детского счастья или детского ужаса.
Дернув тотчас башкою, увидел то, чего даже он, боевой истребитель-трехлетка, не смог осознать как реальность, – неопознанные аппараты, корабли покорителей мира, многокрылые, многомоторные, не огромные, но… двухэтажные. Будто впрямь за пределом ума они плыли, и сперва надо было, рванувшись за ними, разглядеть небывалую нечисть в упор и тогда уже что-то постичь. И как только увидел, вмиг начало разнимать его вместе с машиною надвое: вот она, вилка, – кто-то с непогрешимостью высчитал многоликий и многоэтажный накат по минутам подлетного времени, чтобы разломить его голову, как перезрелый арбуз.
– Ахмет-хан! Атакуй их шестеркой! Поярков! На «лаптежников» мы, на «лаптежников»!
Шесть зворыгинских «аэрокобр» сломали направление удара и пошли на неведомых тех, а Зворыгин уже делал то страшноватое, чем уже столько раз разбивал и раскидывал крупные стаи, – подгасив сумасшедшую скорость, пошел вдоль и наискось плотного пеленга тварей и, вогнав свою «кобру» в просвет меж «обратными чайками», резанул чистым бисером по закрывшей ему белый свет разогромленной аспидной туше. Прямо на острие непрерывных зворыгинских трасс распустился клубящийся огненный шар; с корнем выдранное из ублюдка крыло рубануло соседнюю тварь и, вертясь, просвистело в трех вершках от Зворыгина. Где-то он уже видел такое кино, означавшее только одно: что сейчас самого его посечет этим мусором – угодившего прямо в червонное мускулистое солнце разноса дюралевых клочьев. Что есть мочи хватил на себя самолетную ручку, вынимая себя из чугунного жара, – на виски, на глаза надавила, околпачив нещадно, свинцовая тьма, и когда его «кобра», обессилев на взмыве, легла на живот, рассочился вот этот клобук слепоты, и Григория затопила почти нестерпимая зрячесть. Стройный пеленг «лаптежников», лопнув, рассыпался.
