Повернулся вокруг вертикальной оси, словно нос его был намагничен, и нашел в тот же миг неопознанных, не имевших подобия «тех» – в том отделе невидимого циферблата, на который ему указала стрелка компаса в собственном черепе. Там уже бесновались стрижи – никогда он не видел такого замеса затрапезного и небывалого: шесть обычных кургузых медлительных «фоккеров» как будто возлежали на своих и
Этажерки, гибриды – вот что немец построил для того, чтобы разом перебить фронтовой переправный хребет. А над ними, шестеркой химер, озверело вели хоровод шесть зворыгинских «аэрокобр» с десятком характерно помеченных «мессеров», и уже распустился грязный шлейф за хвостом продырявленной «кобры», и Володька Пикалов заскользил по пологому спуску к земле, и никто из «худых» не сорвался за ним – дотерзать. Примагнитились к этим гибридам своим, берегли их, отсекая пикирующих соколов от каравана розоватыми трассами, и не надо Зворыгину было выедающе вглядываться в силуэты «худых»: нет ли там, среди них, одного, обмакнувшего в сурик свой нос? Неминуемость встречи с Тюльпаном он почуял еще на земле.
Боевой разворот и заход сзади снизу в три четверти – впился, поедая подробности двухэтажного абриса, смычки, и теперь-то увидел, что «фоккер» несет тяжеленную тушу огромного «юнкерса», точно маленький ястреб непомерно большую добычу в когтях, – и железные когти его разожмутся не раньше, чем над самой стрелой переправы, отпуская в падение крылатую бомбу, что пойдет носом, полным гремучего студня, к воде, и огромная масса воды встанет дыбом, подымая на воздух понтоны и обрушившись вспять вместе с ломом железа и крутящихся в небе досок; даже если падет далеко в стороне самолет, все одно великанской ударной волной разорвет хоть в одном сочленении цепь – и тогда начинай все сначала.
Никаких они резких маневров совершать не могли, но ведь этого им при таких цепных псах и не надо: шли и шли по невидимым рельсам к реке с невеликою скоростью и надсадным гудением, даже будто бы сетуя на то, как тяжело: «ой, везу, ой, везу, ой, везу». Это нужен был воздух пустой, чтобы их расстрелять, а не десять отборных «худых», не Тюльпан. Ни клочка безнаказанной зрячей свободы не давалось Зворыгину, чтобы затащить эту чертову мать с исполинским младенцем в прицел.
Несомненно узнавший его, настоящий, единственный Борх шел и шел на Зворыгина, выжимая его в слепоту и свинцовую муть перегрузок. Вот
– Командир! – завизжал Ахмет-хан. – Клином, клином на них! В лобовую! Только так разобьем! Ты же видишь – уйдут к переправе!
Но «худые» уже повязали маневренным боем обе пары зворыгинских «аэрокобр» и все дальше оттягивали от своих двухэтажных ублюдков, прикрываемых только Тюльпаном с ведомым его… Лез и лез подо всеми углами в расшитую трассами заднюю полусферу химер, и казалось ему, Борх читает его, как букварь. Уходя от Тюльпана рывком в высоту, опрокинулся через крыло и западал на цель: нос ведомого немца обратился к нему, задираясь: восходящие трассы ублюдка, точно огненные провода, протянулись под левым крылом, загоняя Зворыгина в горку или в сторону от этажерки – прямиком под холодный, немигающий взгляд вездесущего Борха. Но Зворыгин, ломая свой профиль пикирования, на одном только вещем инстинкте поднырнул под «худого», чуть не чиркнув своим фонарем по его животу, точно спичкою по коробку, и уже беспреградно растил хвостовую этажерку в прицеле. Задрожал в пулеметном припадке, выдирая поживу кусками из лап «фокке-вульфа», и железные когти разжались, отпуская искрящий, раздираемый трассами «юнкерс» в ломовое скольжение к земле. А Тюльпан был уже на хвосте у Зворыгина – и как будто не сам он, Зворыгин, хватил на себя самолетную ручку, переламывая пополам свой хребет, а пришедшая снизу взрывная волна запрокинула «коброчку» рылом к зениту.
