Звон в ушах изводил меня. Рев и треск самолетных моторов, грохот пушечных трасс, проходивших так близко, что казалось: проходят сквозь меня самого, нестерпимые иерихонские трубы пикирующих «штук», упаковочный шелест и стонущий визг накаленных в полете снарядов стали самою лучшей, бесплатной и единственной анестезией. Но еще были ночь, неподвижность и питавшая монстра в моей голове тишина.
«Тебе нужно немедля обратиться к врачу. Бог его знает, что могло случиться с твоим мозгом». – Руди так сострадательно-неузнающе вперился в меня, словно все, кроме наших фамильных костей, у меня было новое. «Может, это не мозг, а душа?» – усмехнулся я, морщась от звона.
Ну конечно, в его представлении война человека калечит, уродует. Не то чтобы повально и необратимо делает людей дрожащими парнокопытными и кровожадными зверями, а просто забирает жизненную силу. В мирной жизни устойчивые, клетки нашего мозга, желез и сердечных желудочков на войне выгорают, как бенгальский огонь.
Доктор Штейне, к которому я обратился, препарировал трупы солдат в Сталинградском котле, и то, что он видел под их желтой кожей и утлыми ребрами: стариковское сердце, огромная печень, стеклянистая масса вместо красного костного мозга – было самым наглядным свидетельством в пользу гипотезы брата. Умиравшие от истощения, обмороженные до чугунной черноты пехотинцы и были окончательно правым немым большинством, и вменять этим трупам наслаждение войной было как-то невежливо. В детстве я полагал, что война – божий дар для любого мужчины: все мальчишки играют в солдатиков и с таким упоением стреляют друг в друга из игрушечных ружей, – но чем больше я вглядываюсь в лица солдат, тем верней понимаю, что все они молятся, чтобы это быстрее закончилось лично для них. Чем угодно, хоть смертью, ведь она тоже станет для них избавлением.
Не люблю докторов – ни плохих, ни тем паче хороших. Штейне предположил: безобидные серные пробки в ушах, травму в шейном отделе вертебральной колонны и опухоль мозга. Перечислил мне по возрастающей. Или все-таки «стресс». Я, конечно, склонился к «перенапряжению» – что за теплое, доброе, одеяльное слово: в нем ты можешь свернуться калачиком!
«Необходимо полное обследование. Наблюдение врача. Продолжительный отпуск. Абсолютный покой». – «Доктор, если вы скажете слово „покой“ хоть еще один раз, я сблюю». Порой мне кажется, что если б не было таких, как я или Зворыгин, война бы и недели не продлилась.
После ужина с Руди в «Адлоне» меня потащили в Министерство имперской авиации Геринга – к исполинскому сооружению твердолобого Загибеля, отразившего в камне верховенство германского гения в воздухе, в особняк рейхсминистра, расположенный там же, на Лейпцигер-штрассе, и обставленный с хамскою роскошью. Двери красного дерева и карельской березы раскрылись, запуская меня в неоглядный, как Адольф-Гитлер-плац, кабинет, и навстречу мне двинулся главный летчик империи – обдающий здоровьем, как розовым пламенем, с выражением неистребимого жизнелюбия и властной силы в совокупности черт.
– Дорогой мой, наконец-то мы с вами увиделись… – опускаю «насыпали перца этим красным ублюдкам», «фюрер также наслышан о вашем искусстве», «мне известно о гибели вашего славного брата, мои соболезнования…» – Свою доблесть на фронте вы уже доказали сполна. Не настало ли время поделиться искусством с молодыми орлами, а вернее, птенцами? Как вы, тезка, посмотрите на предложение возглавить инспекцию истребительных школ?
– Это не вдохновляет меня совершенно, рейхсмаршал. От сидячей работы заплываешь жирком.
Это было не самой безобидной остротой, поскольку она упиралась в брюшко рейхсминистра, но Геринг с удовольствием расхохотался:
– Знаю, знаю, как вы, молодые нахалы, меня называете! Fett Nummer Ein! – И игриво похлопал себя по набитому пузу. – Послушайте, мой друг, послушайте. Мы не можем позволить себе потерять вас. Вы представляете, что будет с нашими пилотами, узнай они, что Герман Борх… погиб? Потери личного состава на Восточном фронте таковы, что иные нестойкие души уже не уверены в нашей победе. Да, будем говорить начистоту. И поэтому вы нужны Рейху не там, на Востоке, а здесь. Вы нужны нам как… как…
– Непогрешимый идол, – подсказал я.
– Да, если хотите, как идол. Тут ко мне, кстати, ломится одна дамочка-скульптор. Пусть она изваяет вас в бронзе. Да, да, не шучу… Да черт возьми! Хотите прямой приказ начальства – получайте: я запрещаю вам летать!
– А я вам запрещаю запрещать.
– Не подчиняетесь приказу? А если бы сам фюрер приказал вам?
