– Тогда бы я не понял его логики, рейхсмаршал. Фюрер требует, чтобы все наши таланты и воли были отданы этой войне без остатка, и он же после этого парализует мою волю и талант? Вы полагаете, когда мои Kriegskameraden узнают, что я затаился в тылу, это сильно подымет их дух? Если я – воплощение господства германского духа, кто же, собственно, будет господствовать, если не я? Так что в ответ на ваш прямой приказ я требую отправить меня в распоряжение генерала фон Рихтгофена и оберст-лейтенанта Реша. В противном случае отдайте меня под трибунал. В конце концов, какое наказание меня ждет? Отправка на фронт? Так об этом я вас и прошу.
– Да, наказать вас в самом деле невозможно, – покивал он с наигранным бешенством и восхищением. – А знаете, другого я от вас не ожидал.
По крупным буквам я читал его мозги – понимал, почему он со мною так цацкается. В конце концов, именно мы, полтораста воздушных убийц-рекордсменов, оставались единственным для него оправданием. В этих выпуклых светлых глазах давно уже проглядывало что-то беспокойное – если не обреченное, то удрученное. Как в глазах у кастрированного племенного быка. Фюрер больше его не ласкал. Только ленивый не ругал его за безупречное снабжение мучеников Сталинградского котла в сочетании с личным жирующим лоском, а теперь, когда RAF[54] стали просто унавоживать тонными бомбами Рурскую область, погребая немецких детей под завалами и грозя обвалить всю промышленность Рейха, небо отяжелело над самой его головой.
Провожая меня до дверей и похлопывая по плечу, он спросил:
– А вы лично, мой друг? Могу я для вас что-то сделать? Как пилот для пилота? Я прошу вас, мой друг, – без стеснения, а верней, без дворянского высокомерия. Всем сейчас тяжело. Даже самые сильные немцы нуждаются. Ваши близкие? Ваша семья? Ваш достойный отец? Вы женаты?
Услышав, что нет, он взглянул на меня с изменившегося расстояния, с осуждающим недоумением и как будто бы даже брезгливым испугом.
– А вот это вы зря. Вы же сильный мужчина с могучей естественной тягой к продолжению рода. Я понимаю: девочки, красотки кабаре, всех хочется попробовать… но, черт возьми, арийский брак – это святое. Вам надо всерьез об этом задуматься, Борх. Идет тотальная война. Ваша кровь как арийца и героя Германии ценна, мы не должны ее лишиться, если вам суждено положить свою жизнь на алтарь. В конце концов, не мне вам говорить о вашем древнем роде. Предупреждаю: в следующий раз вам придется отчитываться передо мною не только о сбитых, но еще и о вашем потомстве, наследниках, слышите?
Я немедленно вспомнил о Руди, этом выродке и дезертире священного репродуктивного фронта.
– В связи с моей бездетностью, рейхсмаршал, я уже не могу попросить вас о помощи?
– О нет, валяйте, сделайте мне милость.
– Моего брата Рудольфа призывают на службу.
– Таков теперь долг каждого немца. – Железное устройство под дюймовым слоем жира воспроизводило свои выступления по радио.
– На фронте он не проживет и дня, – сказал я. – И мое убеждение: его жизнь и кровь для народа не менее ценны, чем моя или ваша. По уверениям Штрауса и многих, он – выдающийся немецкий музыкант.
– А отчего же он не принят в Музыкальную палату?
– В силу некоторых эстетических разногласий с большинством ее членов – пошляков, ретроградов и скучных подражателей Вагнера.
– Так, так, – проговорил рейхсмаршал неприязненно. – Значит, пока вы рветесь в пекло на Востоке, ваш выдающийся немецкий музыкант норовит отсидеться за спиной у геройского брата?
– Во-первых, он готов отправиться на фронт. И если надо, умереть, исполняя свой долг. Но, герр рейхсмаршал, я уже потерял одного брата там… – Как умел, впрыснул в голос дрожащее: «Я железный не весь, есть во мне еще теплое, мягкое, жалкое». – А во-вторых, я не навязываю вам брата в адъютанты. В рядовые технического персонала, и только. Из него никудышный солдат, но усердный работник.
– Ну, у нас столько аэродромов, летных школ и так далее. – Посмотрел он проказливо, только ради меня изыскав что-то из замороженных, сокращенных войною ресурсов человеколюбивого сердца.
– Благодарю вас, герр рейхсмаршал, – отчеканил я так, словно принял положенное по моей личной силе, и выдохнул: целиком, навсегда брата вытащил со скотобойни, уберег от войны, откупил от судьбы…
Я лежу со звенящей башкой под брезентовым пологом, пялясь в черный квадрат нежилого, остывшего неба, возвращенный туда, куда требовал, и вспоминая вечер с братом в «Адлоне». Зал был полон красавиц в вечерних нарядах и мужчин в превосходных, alta moda, костюмах – итальянцев, японцев, румын, родовитых баварцев… Разветвленные связи на самом верху все решали, и если б не «высокая принципиальность» нашего отца, то и Руди давно стал бы жителем этого острова избранных посреди беспощадной действительности продуктовых талонов и скотских вагонов, увозящих немецкое простонародье на фронт. Брат не просил меня: «спаси», «не отдавай меня туда». Милостью Геринга его отправили в Баварию, в открытую недавно в Регенсбурге истребительную школу – благодатное место земли, еще не тронутое ни одной британской бомбой.
