Под рукой шевельнулась и сдавленно заскулила моя Минки-Пинки, мокроносый барометр этой войны. Говорят, звери первыми чуют подползающий к теплому лежбищу гул. Народившийся в плюшевой бездне мироздания вой затопил все мое существо, весь Донецкий бассейн, и земля подо мной, став упругой и звонкой, как накачанный кожаный мяч и доска под ногой прыгуна, с перекатистым стоном спружинила, вплоть до самого глиняного келловейского яруса, мезозоя, докембрия. Прежде чем я сорвался с подстилки, раздался ослепительный молнийный свет, пронизав наш брезент, как тончайший батист. Сразу следом обрушился страшный земляной или даже гранитный удар, почему-то не вырвав сознание и чувства у всех четверых и собаки, – показалось, что нас в эту землю вобьет и раздавит, точно горстку смородины пестиком, но брезент, как ни дико, не схлопнулся, продолжая пульсировать и проседать словно под изгибавшимся и сдуваемым в сторону непрерывным потоком воды.
Я ощутил, что стек на четвереньки, сам не зная, ни как, ни зачем принял эту звериную позу, осознав, что схватил Минки-Пинки, как ребенок игрушку, без которой его не уложишь в постель, и засунул ее под рубашку, сделав словно еще одним сердцем, гладкошерстым, когтистым, единственным, – потому что мое уж не билось. Ужас не затопил меня, потому что того, кто был должен этот ужас вмещать, больше не было – столь ничтожен я был по сравнению с тем, что гремело, бушевало, лилось и сверкало вовне. Я видел только свет – испепеляющий сознание, воздух, тело. Полыхало с такой частотой, что свет казался некой единственно возможной всепоглощающей средой, не сменяясь и бритвенно краткой темнотой как свободой, передышкой, покровом.
Было поздно гадать, что же это: взрыв невиданной бомбы, вселенский потоп, столкновение с Солнцем, расплавившим Землю в своей водородной субстанции. Все стихии смешались: по палатке хлестали потоки земляного дождя, желто-красные молнии разрывали не черное небо, а недра. А потом навалилась безвоздушная тьма. То безымянное, слепое, не сознающее себя, что было мной, поползло на карачках куда-то, только так и способное двигаться, что-то чувствовать, чем-то дышать.
Я нащупал себя посреди странной ямы – не воронки, а именно полузасыпанной ямы, будто вырытой загодя братской могилы с озаренными жирным оранжевым светом прямыми двухметровыми стенками. Всеобъемлющий грохот умолк, как обрезанный, или просто был выдавлен из моей головы слитным звоном, словно колотый лед на заторе проточной водой. Мой рот был разинут до хруста, потому что иначе голова и отбитые легкие лопнули бы. Мы пресмыкались на восьми квадратных метрах – четыре позвоночных существа, еще или уже не человека. Я почувствовал под животом и грудиной сокращавшийся и разжимавшийся мускулистый комок – Минки-Пинки рвалась на свободу, раздирая рубашку когтями. То, что было живым, не раздавленным мной, поднялось на колени, потом – в полный рост, вырастая, прямясь, как примятый побег.
Прямо передо мною пульсировала, волновалась, отвесно текла, восходила к далекому светлому небу огневая стена. Отлитые из жирного бензинового пламени оранжевые великаны, мускулисто клубясь и толкаясь, тянули потрошеные руки в зенит – между ними, как в нижнем аду парохода, метались обожженные черные люди с баграми, топорами и ведрами, а из надмировой пустоты завораживающе плавно опускались развешанные над Любимовкой русскими осветительные фонари на желто подсвеченных снизу своих парашютах.
Прижимая собаку к груди, как детеныша, как зачаток сознания, который еще надо выпестовать, я как будто бы всплыл на поверхность земли под напором прибывшей воды – по какому-то руслу, отводному каналу, пробитому неизвестно когда и неведомой силой. Я мог уже не только зависеть и терпеть, дышать и видеть: я уже догадался, постиг, а верней, просто вспомнил, откуда взялась эта яма и откуда в ней – я. Эти ямы, окопы двадцать метров на двадцать были вырыты нашей обслугой как раз для защиты от воющих и визжащих осколков – в них и были поставлены наши палатки, и наверное, если б не эти «могилы», половины эскадры теперь бы уж не было.
