Но Фолькман не успел ответить – волокущий над полем молочный хвост пыли «швиммваген» остановился в десяти шагах от нас, оборвав разговор плутовато-игривым сигналом.
– Извините, ребята! Вы позволите мне на минутку отвлечь вас? – Из железной «амфибии» выбрался коренастый, с брюшком, пассажир в полевой серой форме СС. Он дышал, как рысистая лошадь, пришедшая к финишу первой, на крупном лбу его блестел зернистый пот, на мясистом лице безотчетно качалось просительное и растроганное выражение, точно он прилетел заключить нас в объятия, но не смел погрузиться с разбега в долгожданное неодиночество. – Кто из вас Герман Борх? Это вы! – со свирепой почтительностью, раскалявшейся до обожания, впился и отправил ко мне подарившую рукопожатие пухлую длань с утопающим в мякоти обручальным кольцом. – Зур, Феликс Зур! Я столько о вас слышал! Все дело в том, что мой сынишка Фридрих – ваш кумир! Ах ты черт, я хотел сказать наоборот… Ну, вы поняли! Мой мальчик просто помешался на люфтваффе и на вас. Жена мне сообщила, что он повесил ваше фото над кроватью. И конечно же он состоит в местном планерном клубе при Jungvolk[56]. Вы простите меня за нахальство, майор, но если бы вы оделили меня какой-нибудь вашей вещицей: пилотскими очками, крагами, ремнем… ну, чем-нибудь, что вам уже не нужно! И конечно же с вашим автографом, Герман! А то как мой мальчишка поверит, что подарок от вас? – Он канючил так, словно дух сына вселился в него, так, что мне захотелось сказать «перебьешься», чтоб взглянуть, не заплачет ли он.
– Фолькман, – сказал я, – принеси из кабины очки.
– О, Герман!.. – Зур с размаха ударил ладонью себя по груди, припечатав зашедшееся от несказанной благодарности сердце, и тотчас, словно этот увесистый, смачный шлепок был сигналом, в отдалении грохнул винтовочный залп – может быть, и не первый, а третий, десятый, наконец-то добивший до наших ушей и моего хлороформированного мозга.
Обернувшись рывками на звук, мы увидели ту же землеройную жизнь: нестройная шахтерская шеренга с тем же остервенением колупала лопатами землю; другие тащили носилки и едва не валились вместе с ними в воронки, через силу вываливая глянцевитые черные комья, как в топку, и никто не кричал, не метался, не выбился из трудового копошения толпы, словно выстрелы эти нам только почудились или были произведены для острастки.
Я увидел, как двое ближайших ко мне полицаев передернули разом затворы, я увидел над ямами взбитую пулями и телами попадавших пыль. Все предметы, фигуры и лица вообще были крайне отчетливы, точно я видел все в наведенный на резкость бинокль – так бывает, когда не спишь сутки.
– Это что?! – впился в Зура Гризманн.
– Ускоряем решение вашей проблемы, – отозвался отец моего обожателя Фриди. Он уже не сиял, беззлобное квадратное лицо волевого директора каучуковой фабрики как-то мигом подсохло и сделалось буднично-строгим; привычноглубоко – по линиям давнишней сейсмической активности – прорезались морщины, ответственные за воспроизводство выражения «Исполнять волю фюрера – мой единственный смысл» или «Я – кочегар, дело – прежде всего».
Трупов не было видно, сожрала их земля. Застрелили троих или скольких-то – обварить, нахлестать остальных? Кто-то, отягощенный носилками, повалился в воронку, и его пристрелили, чтоб никто не шатнулся вытаскивать падаль оттуда, сбивая все стадо с темпа «на издыхание»? Нет. В мертвом солнечном зное, расплаве, исключающем будто бы все формы жизни вплоть до царства бактерий, накалились и лопнули зерна, перезрели стручки, а спустя полминуты винтовки забили размеренно, как будто штемпелюя погашая, компостируя чьи-то билеты, как будто пробивая невидимые дыры в этом иссиня-желтом, барабанно натянутом и не рвущемся пологе неба. Почему же никто не кричит? Не сорвался, не мечется с раздирающим внутренности, подыхающим визгом? И как будто в ответ полоснул высоту бабий вскрик, и просолнеченный, онемевший, бесчувственный мир вздрогнул как от пореза.
После нового залпа вразнобой, в полный голос заревели стоящие в отдалении бабы и дети, что до этой минуты неподвижно и молча томились у поля землеройных работ; пустомясая бабья толпа закачалась кисельными волнами, не способная выхлестнуть за оцепление и растечься по летному полю стремительными ручейками и каплями, а еще через миг женский вой, детский визг стали звуками, из которых как будто бы и состоит тишина.
Крик ударил нам в уши с другой стороны, одинокий придушенный крик соплеменника: словно выскочивший из чего-то горящего, к нам бежал комендант Остерман, а за ним на невидимых сворках волочились бесцветные офицеры технической службы, все – с таким выражением, точно головы их разрывал одинаковый неотключаемый звон, должно быть, подобный тому, что изводил меня ночами в полной тишине.
