Можно сказать, что это беспокойное сознание завладевает мало-помалу нашей умственной жизнью. Три раза в течение приблизительно одного года видели мы, как возникал и разрастался вопрос по поводу победы Америки над Испанией (но здесь он не был очень ясен, так как слишком давно накапливались ошибки и проступки Испании, и сам вопрос являлся нам в измененном виде); по поводу невинного человека, принесенного в жертву весьма веским интересам отечества; по поводу, наконец, несправедливой Трансваальской войны. Верно то, что явления эти не вполне новы. Человек всегда пробовал оправдать свою несправедливость, и когда не находил ни предлога, ни извинения в человеческом правосудии, то приписывали воле богов закон, стоящий выше его собственной справедливости. Но теперь извинение или предлог угрожают опаснее прежнего нашей морали в виду того, что взывают к закону или, по меньшей мере, обычаю природы более действительному, более неоспоримому и более общему, чем воля какого-нибудь эфемерного местного божества.
Победит сила, или правосудие, или же сила содержит в себе незнаемое правосудие, в котором теряется наша человеческая справедливость? Или же наше чувство справедливости, которое противится, как нам кажется, слепой силе, есть, в конце кондов, лишь видоизмененная частица той же силы, идет к той же цели, и лишь это видоизменение сбивает нас с толку? Для того, чтоб быть в состоянии ответить, надо было бы самому не составлять частицы тайны, которую желательно выяснить; надо было бы созерцать заданную задачу с высоты иного мира, знать цель вселенной и судьбы человечества. А пока, если мы оправдаем природу, то обвиним инстинкт справедливости, полученный нами от нее же и который, следовательно, есть также природа; если же мы одобрим этот инстинкт, то можем почерпнуть это одобрение лишь из сути того самого предмета, о котором идет речь.
Все это верно, но верно также и то, что одна из самых старых и самых бесполезных привычек человека – стремление заключить весь мир в рамки силлогизма. Опасно заниматься логикой в неизвестном и непознаваемом пространстве; и кажется, что здесь все наши сомнения происходят от другого рискованного силлогизма. Мы говорим себе, – громко порою, но чаще потихоньку, – что мы дети природы, что мы должны сообразоваться с ее законами и подражать во всем ее примеру.