Но природа нимало не заботится о правосудии; у нее другая цель – поддержание, постоянное возобновление и приумножение жизни, следовательно… мы еще не знаем хорошенько следствия, или, по крайней мере, оно еще не рискует открыто показаться нашей морали; но если до сего дня оно производило лишь скромное сравнительно разрушение в семейном кругу, охватывающем наших родных, друзей и наших непосредственных ближних, то оно проникает мало-помалу в огромную, пустынную область, куда мы помещаем наших незнакомых, невидимых, безыменных ближних. Оно лежит уже в основе многих наших действий; оно охватывает нашу политику, промышленность, торговлю, почти все, что мы делаем, переступив за пределы узкого семейного круга, единственного места для большинства людей, где царит еще немножко истинной справедливости, немножко благосклонности и любви. Законы общественные и экономические, развитие, усовершенствование, борьба за существование, конкуренция, – оно принимает тысячи имен, чтоб причинить то же зло. Между тем, нет ничего законнее этого следствия: не имея даже нужды перевертывать силлогизма, что было бы также очень разумно, и не заставляя его сознаться, что должна же быть в природе известная доля справедливости, раз мы, ее дети – справедливы, достаточно взять его таковым, как он есть, и заметить, что ничего нет таинственнее и спорнее одной, по крайней мере, из двух посылок. Мы видели из предыдущих глав, что природа не кажется справедливой относительно нас, но мы совершенно не знаем, справедлива ли она к себе самой? Из того, что она не смотрит на нравственность наших поступков, не следует еще, что у нее нет никакой нравственности, или что возможна единственно наша нравственность. Будем утверждать, что природа не принимает в расчет наших добрых или худых намерений, но не будем заключать из этого, что она лишена всякой нравственности и справедливости; это имело бы то значение, что мы утверждаем, будто не существует более ни скрытого, ни тайного, что мы знаем законы, происхождение и конец вселенной. Она поступает не так, как мы, но, повторяю, мы решительно не знаем, почему она поступает иначе; а мы не имеем права подражать кому-либо, кто совершает, на наш взгляд, несправедливость или жестокость, пока не знаем в точности причин, быть может, глубоких и спасительных, побуждающих его поступить именно так. К чему стремится природа? Куда стремятся миры, протекая вечность? Где источники совести? Может ли она явиться в другом виде, чем у нас? С какого мгновения законы физические становятся законами нравственными? Разумна ли жизнь? Проникли ли мы во все свойства материи, и единственно ли в нашей системе спинного мозга становится она разумом? Наконец, что есть правосудие, созерцаемое с иной точки зрения? Необходимо ли намерение должно быть центром его области, и не существует ли пространство, где намерение не играет никакой роли? Нам пришлось бы ответить на все эти вопросы и на тысячу других, прежде чем решить, справедлива или несправедлива природа относительно массы существ, живущих в ее области. Она располагает будущностью и пространством, о которых мы не имеем и представления, в которых существует, быть может, правосудие, пропорциональное ее продолжительности, ее размерам и целями, так же, как наш инстинкт правосудия пропорционален продолжительности и тесному кругу нашей жизни. Она может веками творить зло, на поправление которого имеет впереди еще века; но мы, чья жизнь длится несколько дней, мы не имеем права подражать тому, чего не можем охватить взором, чему не можем последовать, чего не можем постичь. У нас нет возможности судить ее, как скоро мы переступаем за пороги настоящего. Например, не делая изысканий в чуждой нам беспредельности, стоя на той незаметной точке, что отведена нам среди миров, мы должны признать, что не знаем ничего, что касается нашей возможной замогильной жизни, и мы забываем, что при настоящем положении наших знаний ничто не позволяет нам утверждать или отрицать существование какой-либо более или менее сознательной, более или менее ответственной сверх-жизни; для этого не нужно даже подчинять эту сверх-жизнь решениям внешней воли. Очень смело было бы уверять, что ничто из приобретений нашего ума, из усилий нашей доброй воли не существует ни у нас, ни у других после нашей смерти. Возможно, – и серьезные опыты если не доказывают, то позволяют зачислить этот феномен в число научных возможностей, – возможно, что частица нашей личности или нашей нервной силы не разрушается. Не обширная ли будущность открывается этим предположением законам, соединяющим причину с следствием, которые создают в конце концов справедливость, встречая человеческую душу и имея впереди целые века? Не будем терять из виду, что природа, если мы и утверждаем, что она несправедлива, по крайней мере логична, и если бы мы даже решились стать несправедливыми, нам было б трудно достигнуть этого, потому что мы должны остаться логичными; логика же, едва войдя в соприкосновение с нашими мыслями, чувствами, страстями, намерениями, становится неотличимой от правосудия.