Что касается других областей, то оные мало содержательны, вероятно призрачны и – еще вероятнее – пустынны и бесплодны. Без сомнения, человечество нашло в них несколько полезных, хоть и не всегда безобидных иллюзий, и, если рискованно утверждать, что все иллюзии должны быть уничтожены, то нужно, по крайней мере, добиться того, чтоб не было слишком явного разногласия между ними и нашим пониманием вселенной. Ныне мы желаем во всем иметь иллюзии истины. Это, быть может, не последняя, не лучшая, не единственно возможная, но в данный момент она представляется нам самой честной и самой необходимой. Ограничимся же тем, что засвидетельствуем присутствие изумительной страсти к правосудию и истине в сердце человека. Сосредоточивая такими образом наше восхищение на неоспоримой области, мы достигнем, быть может, познания, что такое эта по преимуществу человеческая страсть, но мы узнаем, без сомнения, – и это всего важнее, – каким образом можно ее расширить и очистить. Видя, как без устали действует правосудие в единственном обитаемом ею храме, т. е. в нас самих, видя, как оно примешивается ко всем нашим мыслям, всем нашим действиям, – нам не трудно будет открыть, что его просвещает и затуманивает, руководит и обманывает, питает и лишает сил, поражает и защищает.
Есть ли правосудие лишь инстинкт самозащиты и самосохранения человечества? Есть ли оно чистейший продукт нашего разума, или же в нем заключены силы чувствительности, так часто побеждающие самый разум, которые, в сущности, лишь род бессознательного и более обширного разума? Ему-то разум сознательный почти всегда несет дань несколько изумленного одобрения, когда убеждается, что чувства восприняли давно то, чего он и не предвидел. От чего более зависит правосудие, – от нашего характера, или нашего разума? Все это не лишние вопросы, если задаться целью определить, что надлежит сделать, чтоб даровать всю силу и весь блеск любви к правосудию, этой главной драгоценности человеческой души. Все люди любят правосудие, но не все любят его одинаковой, суровой и исключительной любовью. Не у всех одинаковая щепетильность, одинаковая чувствительность, одинаковая уверенность. Мы встречаем иногда людей с весьма развитым умом, в которых чувство справедливого и несправедливого несравненно менее деликатно и верно, чем у других, по-видимому весьма обыкновенных, ограниченных людей; в данном случае частица нас самих, плохо изученная и плохо определенная, именуемая обыкновенно характером, имеет большое влияние. Трудно однако оценить, сколько именно простой и честный характер предполагает в себе более или менее сознательного разума. Кроме того, нужно раньше всего узнать, каким образом возможно просветить и расширить в нас любовь к правосудию; с этой точки зрения является вполне ясным, что наш характер ускользает от непосредственного действия нашей доброй воли, между тем как развитие нашего разума в большинстве случаев ей подчинено; делаясь разумнее – становишься и лучше, и всякому человеку позволительно развивать и расширять свой разум. Потому-то посредством разума улучшим мы и ту частицу любви к правосудию, что зависит от нашего характера, ибо, по мере того, как возвышается и просвещается разум, ей удается покорить, просветить и преобразовать наши чувства и инстинкты.
Но не будем искать и изучать эту любовь в беспредельном, сверхчеловеческом, а часто и бесчеловечном пространстве; она не будет иметь доли ни в величии, ни в красоте, свойственным этой беспредельности, но будет лишь бездеятельна и бессвязна, как и эта последняя. Между тем, приучаясь находить ее и прислушиваться к ней в нас самих, где она действительно обитает, видя, как она живет всеми приобретениями нашего разума, всеми радостями и страданиями нашего сердца, мы скоро узнаем и то, что нужно сделать для ее распространения и очищения.