Наконец, после двух или трех вероломств, двух или трех измен, нескольких неверностей, известного числа обманов и преступных слабостей, наше прошлое представляет собою безотрадное зрелище; а между тем, мы нуждаемся в поддержке нашего прошлого. В нем научаемся мы истинно познавать самих себя; в минуты сомнения оно шепчет нам: «Раз вы сделали то-то, вы можете совершить и это. В минуту опасности и томления вы не пришли в отчаяние, не утратили веры в себя и победили. Обстоятельства сходны, храните же в неприкосновенности вашу веру, и звезда ваша не изменить вам». Но что же нам ответить, когда наше прошлое может лишь тихонько пролепетать: «Вы добились успеха несправедливостью и ложью, – следовательно, вам понадобится снова лгать и обманывать». Ни один человек не любит мысленно возвращаться к бесчестному делу, злоупотреблению, низости или жестокости; а между тем все, на что мы в нашем прошлом не смеем обратить твердого, ясного, покойного и довольного взора, смущает и ограничивает горизонт, образуемый вдали нашим будущим. Только созерцая долгое время наше прошлое, приобретает наш глаз силу, необходимую для того, чтоб измерить пучину грядущего.
Нет, не в силу правосудия вещей был наказан за свои три величайшие несправедливости Наполеон и будем наказаны мы за наши, – быть может, не таким громким, но не менее чувствительным образом. Не потому, чтоб существовало «от одного до другого края небесного свода» непобедимое правосудие, которое нельзя привести в заблуждение или подкупить. Это случилось потому, что дух и характер человека, словом, все его нравственное существо может жить и действовать лишь в сфере правосудия. Едва выступило оно из рамок правосудия, оно покинуло свой природный элемент и перенеслось, так сказать, на неведомую планету, где почва ускользает из-под ног, где все смущает; ибо если даже самый заурядный ум чувствует себя как дома в области правосудия и может без труда предвидеть все последствия справедливого дела, то самый глубокий и острый разум чувствует себя чуждым даже в области несправедливости, созданной им самим, и никогда не может предвидеть и десятой доли ее последствий. Достаточно одной попытки гения отстраниться от чувства справедливости, живущего в сердце простого крестьянина, чтоб он перестал сознавать, где находится, и что станется с ним, когда он перейдет границы своего собственного правосудия. Ибо требования правосудия растут с развитием человека и ставят новые границы вокруг всего, что открывают, укрепляя: в то же время старые, установленным инстинктом, и делают их еще более непроницаемыми. Мы теряем вдруг все, как скоро переступаем за первоначальную черту справедливости; ложь порождает сотни обманов, а измена влечет за собою тысячи измен. Пока мы в пределах правосудия, мы идем доверчиво, зная, что есть вещи, которым не могут изменить даже наиболее вероломные; но с того момента, как мы вступили в область несправедливости, мы не должны доверять даже самым преданным слугам, потому что есть вещи, которым они не могут оставаться верными. Весь наш нравственный строй создан для жизни в сфере правосудия, как наш физический организм создан для жизни среди атмосферы, окружающей нашу землю. Все наши свойства рассчитывают на правосудие гораздо больше, чем на законы тяготения, теплоты или света, и когда их толкают к несправедливости, то влекут, действительно, в неведомый и враждебный мир. Все в нас создано для правосудия, все влечет нас к нему, между тем как в области несправедливости мы вечно поддерживаем борьбу против наших же собственных сил; когда же, в час неизбежного возмездия, возмущенные предметы, небо, видимый и невидимый мир кажутся нам, наконец, справедливыми, карая нас, плачущих и кающихся, то это не значит еще, что они на самом деле правосудны, или когда-либо были таковы: это только мы, вопреки всему, остались справедливыми в самых недрах несправедливости.