Но какой современный поэт найдет в вере, которая даже у наиболее верующих является лишь шатким воспоминанием, мощь и вдохновение, которое находил в ней Кальдерон, чтоб сделать из Бога христиан священное и невидимое действующее лицо, повсюду присутствующее и повсюду господствующее в его драмах? A тирания судьбы, непреклонной силы, направляющей человека или семью известными путями к предопределенному бедствию, к предопределенной смерти? Кто из нас разумно может допустить ее в своей жизни, правда, подчиненной многим неведомым силам, которые являются во всяком случае слепыми, равнодушными и бессознательными, но самых зловредных столкновений с которыми удается, однако, в известной мере избегнуть наимудрейшим?
Дозволено ли нам еще предполагать, что существует во вселенной сила, достаточно злая, достаточно праздная, чтоб иметь в виду исключительно горе и изумление людей по поводу несбывшихся предположений и предприятий?
Пользовались также и третьей таинственной и господствующей силой, – идеей постоянного правосудия. Но, надо заметить, что этой идеей, собственно говоря, осмеливались воспользоваться лишь в худших произведениях, лишенных всякой заботы о правдоподобии и реальности. Утверждать, что зло необходимо и видимо наказано, добро же необходимо и видимо награждено в этой жизни, значит чересчур явно противоречить ежедневному элементарнейшему опыту; и вряд ли хоть один истинный поэт мог когда-либо найти в такой неосновательной и произвольной мечте точку опоры, необходимую для его работы. С другой стороны, если отложить до будущей жизни заботу о награде и возмездии, мы рискуем кружным путем вернуться в область божественного правосудия. Если, наконец, постоянное правосудие не неизменно, не постоянно, не неизбежно и не непогрешимо, то оно, не более, как доброжелательная и необыкновенная причуда судьбы; с этого мгновения, это уже не правосудие и даже не судьба, а только случайность, т. е. почти ничто.
Есть, правда, постоянное, весьма реальное правосудие – то, которое заставляет порочного, жестокого, зложелательного, несправедливого, нечестного человека быть нравственно менее счастливыми, чем человек добрый, справедливый, преданный, любящий, доброжелательный, невинный и миролюбивый. Это то правосудие, которое, как говорится, заставляет зло тяготеть к скорби с тою же уверенностью, как земля тяготеет к солнцу. Но тогда дело идет о внутреннем, весьма человечном, весьма естественном, весьма объяснимом правосудии и, если б мы изучили его поводы и последствия, то дошли бы неизбежно до психологической драмы, которая развертывается на сцене, где нет более глубокого заднего плана, защищаемого тайной, придающей событиям драмы или истории грандиозную и священную перспективу. Однако вопрос в том, законно ли создавать этот задний план, прибегая к понятию о неведомом, весьма отличающемуся от того, что царит действительно в нашей жизни?
Так как мы говорим о господствующих идеях и тайнах, то остановимся особенно на различных формах, которые приняла и принимает ежедневно идея рока, потому что и в настоящее время рок служить последним объяснением того, что не поддается объяснению, и о нем не перестают помышлять истолкователи жизни.
Они постарались преобразить эту идею, обновить ее. Они пытались ввести в свои произведения сотню новых, сложных каналов, ледяные воды громадной мрачной реки, с берегов которой мало-помалу исчезли людские жилища. Немногие из тех, что сумели заставить нас разделить иллюзию, будто они придали жизни окончательный и серьезный смысл, – не сознали инстинктом высокой важности, которую сообщает деяниям людей всегда священная, не подлежащая ответственности, всегда извинимая сила Судьбы.
Рок является по преимуществу трагической силой, и едва он проникает в произведение, как на долю его приходится три четверти всей работы. Можно утверждать, что поэт, которому удалось бы открыть теперь в материальных науках, в неведомом, нас окружающем, или в нашем собственном сердце нечто равносильное древнему року, т. е. столь же неотразимую и столь же общепринятую силу предопределения, – мог бы написать наверно образцовое произведение. Правда, он нашел бы, вероятно, в то же время и ключ к великой, пожирающей нас загадке, а следовательно, предположению этому не суждено осуществиться в скором времени.