Он спросил ее точно таким голосом, каким она сама только что советовалась с котом Митей, и я подумала, что манера говорить у всех обаятельных людей одинаковая. Вопрос был задан Верочке, всем и никому.
Ответила мама:
— Тут не может быть двух мнений!
Борис Монин опять испуганно посмотрел на нее, он был из тех, кто допускает два мнения и больше всегда и во всем, поэтому мама, которая иногда неплохо понимала людей, нарочно для него повторила:
— Двух мнений быть не может. Ясно? Теперь все упирается только в деньги, — заключила она.
Она вздохнула. Очень часто все упирается только в деньги.
— У вас есть? — спросила мама у Бориса Монина в упор.
И тот, уже немного пообвыкнув, ответил с ходу, не виляя:
— Нету.
— Хорошо, — похвалила его мама за ответ, и между ними установилось что-то похожее на взаимопонимание.
— Ничего хорошего не вижу, если денег нет, — заметил Володя, который на этом совете держался исключительно бестактно, прямолинейно.
— Деньги дело наживное, — философски заметил папа, и я по его голосу поняла, что у него нет ни копейки, только на завтра на обед, и то неизвестно.
— Так что же? — задумчиво спросила мама. — Где взять?
— На один билет в один конец деньги есть, — сухо сообщил Володя.
— Но надо на два билета и в два конца, миленький, — заметила я. — И жизнь в столице дорогая.
— Остроумно, — огрызнулся Володя. — Смех в зале.
Папа попросил:
— Не ссорьтесь, дети. Когда надо ехать?
Мама предложила:
— Ломбард?
Bepa, краснея и стесняясь, предложила взять у нее.
— Не надо. Я достану, — ответил папа. — Завтра к вечеру деньги будут. Устраивает?
Все повеселели. Вера опять принялась за батончики с чаем, уверяя, что очень любит сою. Папа тоже любил сою и ценил совпадение во вкусах.
— Верочка фигура положительная, — говорил папа, — у нее есть обаяние.
В нашей семье всех людей делили на тех, у кого есть обаяние, и на тех, у кого его нет.
А я склонилась над Борисом Мониным, у которого как раз не было обаяния, объединенная с ним одной целью, борьбой и судьбой, и как брату своему сказала:
— Улыбнись, не падай духом. Завтра, как прибудут деньги (а откуда они возьмутся, бедный папа), я поеду за билетами или попрошу Володю. И мы с тобой, как два ходока за правдой…
— Я возьму билеты, — процедил Володя сквозь зубы.
— Остановиться есть где. У нас в Москве друзья, — разливалась я. — Белая рубашка у тебя есть? Проситель должен иметь вид.
Борис Монин корчился на стуле в костюме, более пригодном для дорожных, асфальтоукладочных работ, чем для коридоров министерства.
— Расфуфыриваться незачем, — сказал Володя.
— Костюм есть, — твердо заявил Монин.
— Одеться надо тепло, — заключила мама. — Будет очень холодно, я знаю, — добавила она так, будто ей сообщили это агенты оттуда, сверху, и оглядела нас трагическими глазами цыганки-гадалки. — Собачий холод будет, — уточнила она, чтобы мы посильней испугались.
…На следующий день в обед папа привез деньги. И я не стала спрашивать, где он их достал.
— Поезжай «Стрелой», — сказал он небрежно. Я совершенно точно знала, что в одной из жизней он был князь, богач, промотавший огромное состояние.
Володя съездил за билетами и вручил их мне со словами:
— Извини, в разных вагонах. Вместе не было.
Я его успокоила, что всегда можно поменяться.
К поезду Борис Монин пришел одетый в приличный костюм, благородно немодный, и выглядел неплохо. Он и двигался увереннее, словно его перед Москвой развинтили и свинтили покрепче.
— Едем, — сказал он мне и улыбнулся.
Если бы знать, что он умеет так улыбаться, в него можно было бы влюбиться.
Но он не мне улыбнулся, а надежде, которую рождают в нас поезда.
— Будем добиваться, — возвестила я нашу цель не в первый раз.
Он сразу помрачнел.
— Попробуем, — сказал он невесело. Будто не он только что так доверчиво улыбался.
— Приходи ко мне в вагон, — позвала я его, подумав, что ночной дорожный разговор поможет нам понять друг друга.
Он не пришел.
Утром извинился:
— Лег и сразу уснул. Извини. А главное, не хотел портить тебе настроение. Ты такая энергичная особа, веришь в свои силы…
— В наши, — поправила я его.
— В наши, — усмехнулся он.
Мы гуляли около Министерства высшего образования, дожидаясь начала рабочего дня.
— Теперь, когда сданы экзамены, очень хочется получить это место, — начала я свои признания.
— Ты права, — согласился он.
— Я ведь совершенно не рассчитывала, — рассказывала я ему то, что он хорошо знал. Наверно, лучше меня.
Он подтвердил:
— Знаю.
— А что ты знаешь? — поинтересовалась я.
— Ерунда.
Я не понимала, почему о том, что неприятно или хорошо известно, нельзя говорить. Но тут он при всей своей вялости проявил упорство.
— Если ты считаешь, что я препятствие для твоего поступления, ты мне прямо скажи, — настаивала я.
— Идем, — ответил Монин, — здесь женщина ведает университетами. К ней.
И мы пошли, не имея представления о том, что мы будем говорить, как просить, что доказывать. Это только издали, в Ленинграде, казалось так просто.
По моей просьбе Монин пошел первым. Вернулся он скоро.
— Здесь довольно трудно чего-нибудь добиться, — сообщил он. — Не знаю, может быть, тебе покажется иначе…
