Мне не показалось иначе. Неласковая женщина ведала университетами. Она спросила, что за новая мода ездить из Ленинграда в Москву, да еще группами. У меня был дрожащий голос и просительный вид, и я поспешила удалиться.
И мы опять стали гулять по улицам. Мы совершенно не знали, что нам делать.
— Я сегодня уеду, — вдруг сказал Монин, когда мы с ним расположились под полосатым навесом уличного кафе.
— С ума сошел, — испугалась я, — а как же я?
— Я сегодня еду, — повторил он, и я поняла, что он сделает, как сказал, и бесполезно его уговаривать. Он развязал и спрятал в карман галстук, расстегнул воротник рубашки, открыв худую шею.
— Хочешь в музей? — предложил он. — Это будет самое умное.
— Мы для этого приехали. Быстро ты сдался.
Подумал ли он, в какое положение он ставит меня. Мне, значит, тоже уезжать, если он уезжает.
— Оставайся.
Он ответил на мои мысли.
Я сидела расстроенная. Он был такой, как всегда. На что он надеялся?
— Ты неправильно делаешь, — сказала я ему.
Он смотрел куда-то в сторону.
— Полечу. Ночевать буду дома, — сообщил он.
— Я не могу, — сказала я. — Ты мою маму видел.
Воспоминание о маме прибавило мне бодрости.
— Я люблю дома ночевать, — тихо ответил он.
Я один раз видела его мать, старую женщину с черной клеенчатой сумкой. Она работала гардеробщицей и гордилась ученым сыном.
Монин улетел. Я осталась.
Надо было сосредоточиться, выработать тактику, посоветоваться с московскими друзьями.
Я пошла на Большую Полянку, где мамина подруга Настя прежде всего предложила взять себя в руки. Формулировка, от которой впадаешь в отчаяние. Но Настя и не собиралась вселять в меня бодрость и надежду. Она сказала, что человечество ничего не потеряет, если я вообще не стану аспиранткой.
На обед мы ели бульон с сухариками и отварное мясо с отварной морковью. Потом я легла, укрывшись с толовой, на раскладушке под роялем, а к Насте стали приходить аспиранты. Она занималась с ними испанским языком.
Мне почудилось, что сейчас сама собой откроется высокая дверь, и в комнату неслышно войдет Борис Монин в своем приличном костюме, и будет тут заниматься испанским языком, и потом они оба, Настя и он, будут требовать по-испански, чтобы я взяла себя в руки.
Я заснула, а когда открыла глаза, в комнате не было аспирантов. Настя лежала на тахте, завернувшись в пестрые ржаво-красные турецкие ткани, держа на животе толстый словарь, и добрыми глазами смотрела на меня сквозь очки. Такие люди, как она, смотрят так, если уверены, что их никто не видит. Наверно, своим материнским взглядом она меня разбудила.
— Я смотрела на тебя и думала, — сообщила она приятным контральто, — зачем тебе нужна аспирантура. Наука тебя интересует как прошлогодний снег. Замуж ты и так выйдешь.
— Ты опять за свое, хватит.
— Я не понимаю зачем.
— А я не сумею тебе объяснить. Ты не хочешь мне помочь?
Настя была из академической семьи и могла помочь.
— Что значит помочь? — холодно спросила она, но я ее не боялась.
— Знаешь, что такое блат?
— Не знаю.
— По-испански такого слова нет? Не хочешь — не надо. Обойдусь.
— Не сомневаюсь. Ты ловкая девица.
Сюда стоит ходить и даже ездить из Ленинграда, если тебе хочется выслушать о себе правду, узнать, что ты неумна, нечестна, поразительно невежественна. Здесь тебе это скажут. Можно было уйти в какое-нибудь более веселенькое место, где разоблачение гостя не является задачей хозяев, но я продолжала лежать на раскладушке под роялем.
Струны рояля негромко постанывали.
— Я за тебя спокойна. Беспринципность, ловкость, пробивная сила, ты все получишь, что тебе надо, — поясняла Настя свою и без того ясную мысль и размахивала турецкими тканями.
— Тебе бы понравился Монин, — сказала я.
Настя дернула плечиком.
— Могли бы пожениться. Он моложе, модный брак.
Настя засмеялась. Она была некрасивая, но обаятельная.
— Место я достану вам всем назло.
— Достанешь, — сказала Настя.
Наутро я пришла в министерство, сообразив за ночь, что женщина, у которой я была, может быть, и ведает университетами, но не заведует ими, и сразу пошла искать приемную замминистра. Имя замминистра, также ночью, я вытянула из Насти, когда она хотела спать и недостаточно владела собой.
— Есть там такой, довольно приятный человек, — сказала она, — пробейся к нему. Попытайся. Может быть, ему нравятся крашеные блондинки.
Я была некрашеная, и она это знала, но я стерпела оскорбление за нужную информацию и вежливо пожелала ей спокойной ночи. Выспалась я хорошо.
Довольно приятный человек еще не появлялся в своем кабинете, когда я пришла. Я села в приемной у стены и стала ждать. Мысленно я сказала секретарше, что не уйду отсюда, пока не добьюсь своего. Она что-то почувствовала, посмотрела внимательно, увидела, наверно, что я ее боюсь.
Сидеть пришлось, долго, но я была к этому готова. Звонили телефоны. Входили курьеры с бумагами. Мне стало казаться, что я уже когда-то так сидела и ждала. Мною владело чувство узнавания и древний инстинкт просителя. Секретарша поинтересовалась, откуда я.
