Я понимала, что мне повезло. И радовалась, что не поддалась унынию Монина, не уехала из Москвы. Но на всякий случай еще раз кратко повторила всю историю, чтобы знать, что все в порядке.
— Было одно место. Я на него не претендовала. Оно было для Монина.
— Чепуха, — заметил Александр Петрович.
— Моя кандидатура появилась позже, почти случайно.
— Опять чепуха, — сказал Александр Петрович.
— И тогда получилось, что нас двое. Я тоже сдала все на пятерки, — торопилась я досказать.
— А он?
— Он создан для науки.
— А мне это уже надоело слушать, — засмеялся Александр Петрович, — всегда так получается. Что ни сделай, все не так.
— Все так, — тихо сказала я, — просто тут есть моральная сторона. Если один из двоих более достоин…
— Пусть вас это меньше всего беспокоит. Зарытых в землю талантов на самом деле куда меньше, чем принято считать. Ваш приятель займет положенное ему место, а вам передадут вакансию с философского. Что еще требуется?
Больше ничего не требовалось. Я не хотела его обидеть.
Александр Петрович спросил, о чем я теперь задумалась.
Я ответила:
— О родителях.
— В каком смысле? — поинтересовался он.
— Это длинно объяснять, — сказала я. — Многие вещи я делаю из-за них и для них, как будто рассчитываюсь за что-то, а может быть, просто люблю.
— Сегодня тоже для них?
— В первую очередь.
— Рад, что сумел помочь.
— Я так и подумала, что вам тоже приятно и поэтому мы здесь сидим… — Я хотела изложить свою излюбленную теорию насчет того, как мы любим тех, кому делаем хорошо, но он меня оборвал:
— Нет. Сидим не поэтому.
— A-а, — протянула я, — тогда другое дело.
Он разглядывал меня весьма внимательно, но у меня возникало сомнение, видит ли он меня. Очевидно, он был из тех, кто задумывается. Тип этот был мне хорошо знаком: так иногда задумывалась мама и вперялась в незнакомого человека своими горящими глазами цыганки-гадалки.
— Я хотел кутить, — сообщил он, помолчав.
— Ну и что же? — спросила я.
— Расхотел.
Я засмеялась.
— Чего смеетесь? — спросил он.
— Сейчас вы скажете, что я виновата.
— Все-таки я вам помог. Могучая штука блат.
— Вы знаете такие слова, — я засмеялась, вспомнив, что еще предстоит приятная минута сообщить новость нашей подруге Насте.
— Ладно. Я еще не такой дедушка-старик, чтобы вы со мной так бесстрашно разговаривали. Пейте, — улыбнулся он, — можете пить за науку, если она вам так позарез нужна.
Я не знала, сколько ему лет, — сорок, пятьдесят. Старым он больше не казался.
— Я не имела возможности вам объяснить, — сказала я, — что мне просто некуда было деваться. Так все сложилось. Наука тут совершенно ни при чем.
— Это уже лучше. Но все равно я надеюсь, что мне краснеть за вас не придется, вы сделаете что-нибудь порядочное, прославитесь, как ваш кумир Затонская, и я приду к вам, уже пенсионер, вы поднесете мне рюмочку, вспомните этот день…
Так, конечно, разговаривают очень уверенные в себе люди. Мне представилось, какой он скоро будет старый и бедный.
— Представили себе, как это будет? — спросил он. — Но это будет еще не скоро.
И проницательных я на своем веку видела, я только с проницательными имела дело.
Ни к чему тут сидеть и смотреть друг на друга, это, может быть, интересно, но зачем? И я посмотрела на часы.
— Они же не ходят и никогда не ходили, — закричал он, — зачем же вы на них смотрите?
— Пора уходить, — ответила я.
— А вы узнаете это по этим часам? — спросил он с усмешечкой человека, который лучше меня знает ответ на вопрос. Но я тоже знала ответ, и поэтому пора было уходить.
На стол поставили какую-то еду.
— Давайте поменяемся часами, — предложил он, — мне как раз нужны такие, чтобы знать, когда уходить.
Он уже радовался и шутил, почувствовав что-то такое из «Эмилии Галотти», из старой немецкой пьесы, которую не читают современные люди, и напрасно. Она немного скучна, но там все написано про бедных невинных девушек, которых надо убивать.
— Часы я вам могу подарить, — сказала я.
— Нет, только меняться, — он явно развлекался.
— Хороший кофе, — переменила я тему.
— Он вам не понравился, — продолжал он развлекаться.
— У нас дома пьют чай.
— Ладно, скоро поедем. Я вас отвезу. И все будет кончено.
Мы еще посидели в этом кафе, потом съездили на вокзал за билетом, потом ходили пешком, меняли такси, меняли кафе и скамейки в скверах, как будто за нами гнались, а мы петляли, заметали следы.
Потом я заехала к Насте попрощаться, взять чемодан и сообщить ей результаты. Она посмотрела на меня так, как будто я отобрала это аспирантское место у ребенка-сироты, у умирающего больного, у одинокой старухи. А я торопилась и не могла объяснить, что не отбирала его, оно валялось на философском факультете, никому не нужное, пропадало.
Мы постояли в прихожей среди платяных старых шкафов и холодильников, вытесненных со своих мест книгами. Но книги поползли за ними сюда и здесь тоже заполнили все пустоты, оставляя людям узкий проход.
