— Знаешь, папочка. — Я порхнула к нему и поцеловала в щеку.
— Ну вы хоть скажите, почему вы их вспомнили? — спросил он.
— Не скажем, — засмеялась я. — Секрет. Ты спи давай дальше.
— Может, тогда чайку скипятишь? — сказал отец. — Или не стоит. Разгуляюсь окончательно.
— Я ухожу спать, — ответила я.
Мне хотелось уйти в ту минуту, когда они забыли, что со мной происходит, и разговаривают так, как будто все по-старому. Это было удивительное свойство родителей, — иногда они так чудесно разговаривали, смеялись, шутили, понимали все с полуслова, были полны мягкости и доброты. Они бывали такими милыми, что никого милее я и не знала. И я поспешила ускользнуть, оставила мать вспоминать и горевать о погибшей женщине. И отца, который не сердился, что его разбудили среди ночи; он что-то говорил и смеялся, я еще долго слышала его голос и его смех.
Утром я пошла в поликлинику к Фриде выпрашивать справку, которая ни от чего не спасала. Захотят выгнать из аспирантуры, выгонят со справкой.
Фриду я встретила на дорожке в саду, она бежала в халате и голубой косынке, издали казалась молоденькой, — иногда в человеке проступает его юность, и видно, каким он был.
Я сделала жалобное лицо и изложила суть дела.
— Какая тебе нужна справка, не пойму? — спросила она, поджимая губы, и сразу перескочила из юности в старость: передо мною стояла крошечная суровая справедливая старушка, какою она еще будет.
— Хоть какая-нибудь.
— У тебя свободное расписание, я твой статут знаю. Можешь лавировать.
— Насчет свободного расписания это одни слова. Когда заманивают в аспирантуру, так говорят. А когда заманят, так уже не говорят.
— Ясно, понятно, — оборвала она меня. — Слушай, я ведь его знаю.
Я пожала плечами.
— Я у них дома бывала, жену знаю. Ты выше таких предрассудков, как жена? Жен бросают ради таких девушек, как ты, ты так думаешь?
— Все против меня, — засмеялась я.
Мы получили номера в гостинице «Москва».
«Наш первый дом», — сказал Александр Петрович, когда мы вошли в восхитительно стандартный маленький номер, пахнущий мастикой для полов и свежеполированной мебелью, предназначенный мне, а затем в такой же стандартный и так же пахнущий, но большой, двойной, его номер.
«Ты все время будешь у меня», — сказал он, и я по-своему, как мне было надо, трактовала оба высказывания. Если номера в гостинице наш первый дом, то будет и второй, уже настоящий. Так выглядела официальная сторона моего положения. Слова: «Ты все время будешь у меня», — сказанные шепотом и с улыбкой, я трактовала как любовь.
Александр Петрович был неузнаваем, он вновь обрел ту беспечность, бесшабашность, радостность, которые так поразили меня в нашу первую встречу. Это были его московские черты, не ленинградские, как будто он здесь получал свободу от самого себя. Так оно и было.
У него были дела (в связи с ними он приехал), и он просил меня:
— Пойди погуляй. Два часа подыши воздухом.
Это означало, что на это время он просит меня исчезнуть, к нему придут, он должен работать.
— Только не задерживайся. Мы с тобой идем в гости.
Вчера я так поддалась столичным соблазнам, что опоздала к установленному часу.
И я полетела по мягким царственно-красным дорожкам коридора, опустилась в лифте, пронеслась по вестибюлю в облаках сигаретного дыма и горького запаха черного кофе. В парфюмерном киоске я купила духи ради удовольствия что-нибудь купить. Положила в сумку плоский пакетик и вышла из подъезда.
Я остановилась, чтобы насладиться тем, что вот я выхожу из отеля, где живу, стою в подъезде, глядя на улицу Горького, вижу людей, идущих на пересечении главных путей столицы. Я тоже гуляла по этим улицам с чувством, что все это мое, все мне принадлежит.
Александр Петрович предупредил:
— Все люди по-своему интересны, договорились? Ты умница.
«Умница» было вставлено как подпорка.
Я ответила:
— Я думала, что тебя окружает академическая обстановка, которая знакома мне по университету. К ней я была готова. Но ты сам в ней не живешь. Тебе нужна отдушина?
— Умница, — повторил он.
Мы подъехали к современному дому, похожему на элеватор, с закругленными углами. Когда мы вошли в квартиру, на нас, рыча, бросилась собачка.
Высокая женщина с распущенными по спине коричневыми волосами выбежала в прихожую, схватила собачку, прижала к груди, посмотрела на нас, как будто мы рычали и лаяли на ее собачку.
Она провела нас в комнату, где уже были гости. Среди них те муж и жена, которых я видела у Льва Андреевича.
Все гости находились в движении, вставали, ходили по комнате, уходили в другие комнаты.
На стенах висели картины, такие яркие и неспокойные, что казалось, они тоже не остаются на местах, а медленно ползут куда-то.
Было очевидно, что этот дом более или менее случайное явление в жизни Александра Петровича, он сам здесь случаен и потому наш визит не имеет никакого значения.
Александр Петрович улыбался безразличной улыбкой туриста, которому интересно что ни покажут. Его собственная настоящая жизнь осталась где-то далеко.
Он наклонился ко мне:
— Обрати внимание на хозяйку. Наталья Ивановна, колоритная фигура.
