— На стол надо поставить все, тогда приглашать, — объяснял он. — Ты получила неправильное воспитание.
Под рассуждения о моем воспитании мы обедали.
Дом это или иллюзия дома, все равно.
Он беспокоился, что нас отсюда погонят.
— А будет у нас до июля эта комнатка? — спрашивал он меня.
Я не знала. Знала только, кому отдать ключи, когда они станут не нужны.
В июле мы собирались уехать из Ленинграда.
— Ты бы могла сейчас, не заходя домой, уехать со мной? — спрашивал он.
— Да.
— Это правда, — задумчиво произносил он, — и это меня потрясает.
Александру Петровичу тоже нравилось держать портьеры задернутыми, отгородившись от уличного шума и зноя. Затемненная чужая комната тогда как будто плыла вне времени и пространства.
С помощью этой комнаты нам удалось затеряться в родном городе. Единственный свидетель — старуха в коридоре была не опасна. Стоя у двери, она встречала тех, кто никогда не придет.
В глубине души я боюсь этой комнаты, этого коридора, этой старухи, а главное — боюсь площади.
Мы приходим сюда иногда совсем ненадолго. У Александра Петровича дела, о которых я не спрашиваю.
Однажды он рассказал мне про такую женщину, которая никогда ничего не спрашивала.
— Чудо природы, — сказал он.
По обыкновению он ест мало, кормит меня и смотрит, как я ем. Он любит, чтобы еду хвалили. И я хвалю подряд хлеб, масло, сыр, цыпленка, зажаренного мною.
— Зато научишься стряпать! — восклицает он, просит: — Ешь теперь ягоды. Ты любишь эту дурацкую землянику. Можешь съесть всю корзинку?
Он убежден, что я могу съесть корзинку ягод за один присест, а мне хочется отнести ее домой.
Он часто повторяет, что со мною легко. Что это значит, я не знаю точно. Наверно, это и есть — молчать, улыбаться, ни о чем не спрашивать, иметь хороший аппетит, слушать со вниманием, улыбаться, ждать.
Все это не трудно, пока он тут. Труднее, когда он уходит. Но и тогда в моей жизни остается то же самое — молчать, улыбаться, ждать.
Когда он уходит, я остаюсь и все прибираю. Так что, хотя мы бываем в этой комнате и называем ее «нашей», после нашего пребывания остается только легкий запах жареного мяса.
Когда он очень торопился, мы по-прежнему встречались в разных кафе и ресторанах, но знали, что есть «наша комната», и сожалели, что мы не там.
Существовало и «наше кафе», оно называлось «Ландыш». И «наш ресторан» — «Приморский».
Я боюсь встретиться с отцом на площади, когда выхожу из «нашей комнаты». Так и получается.
Я выскакиваю из подъезда прямо на него, решаю сказать, что была в аптеке, но он ничего не спрашивает.
Его красивое лицо затушевано усталостью, как будто зачерчено карандашом. Он идет согнувшись, шаркает подошвами тяжелых, не по сезону, ботинок. Увидев меня, перестает шаркать, расправляет плечи. Нет болезней, нет огорчений, старости нет и не будет.
Я беру его под руку. Мы шагаем вокруг площади, мимо стоянки такси, мимо больницы.
— Голодный? — спрашиваю я.
— Как волк.
У него могучий сильный профиль. В профиль незаметно, что у него широкий круглый нос, в профиль он, когда держится гордо, — римский император.
Я спрашиваю, не опоздает ли он к телевизору. Отца интересуют спортивные передачи и старые фильмы, ибо когда эти фильмы были новыми, он их посмотреть не мог.
В области киноискусства он всегда находился в прошедшем десятилетии и о старых фильмах говорил так, как будто они только что вышли на экран.
— Знаешь, очень неплохой фильм сделали американцы, — говорил он мне.
Сдерживая свою аспирантскую эрудицию, я не начинала с ним поучительного разговора о том, что американцы уже давным-давно не делают таких фильмов, голливудское производство находится в упадке.
Отец этого так и не узнал.
— Никто не помнит, какие у нас были замечательные актрисы — Вера Холодная, Анель Судакевич… — вспоминала мама.
— Да, Вера и Анель были серьезные артистки, — говорил отец со своей легкой усмешечкой, которую я так люблю.
Мы приходим домой.
Отец выкладывает папки с бумагами на письменный стол, который я много раз пыталась у него забрать. Предлагала меняться: мне его большой стол — писать труды по литературоведению, а ему мой маленький — писать экспертизы и составлять квартальные отчеты.
На столе лежат книги, я перебираю их: «Справочник мастера сантехника», «Городское хозяйство», «Расследование преступных нарушений правил техники безопасности», «Каменные и облицовочные работы», Дж. Гоутри, «Деньги и кредит», «Анти-Дюринг».
Мы перемещаемся за круглый стол.
— Обед сегодня плохой, — сурово предупреждает мама. Она не из тех хозяек, которые стараются поднять свой авторитет за счет того, что хвалят собственные обеды.
— Ну-с, что новенького? Какие проблемы на повестке дня? — спрашиваю я, когда отец заканчивает есть суп. — Дж. Гоутри, «Деньги и кредит»?
— Вот именно. Уже набрал двести, надо еще. Жаль, что я не умею печатать деньги.
Надя с мамой собираются на Кавказ.
— Дамы так решили, я не возражаю, — говорит отец, — только чтобы они там не сгорели на июльском солнце, в ультрафиолетовых лучах.
— Там влажность высокая.
— Все едут, — вздыхает отец, — им тоже хочется. Они никогда никуда не ездили.
— А Кисловодск, — напоминаю я.
