Я ткнула пальцем в сборник пьес.
— Пьесы, — пожал он плечами, — кто ж их читает. Их играют на театре.
Мы замолчали, Иван Сергеевич смотрел на меня с улыбкой, означающей, что он видит меня насквозь. Такая косенькая лукавая улыбка, и повернутая набок седая голова, и сощуренные глаза, все известные бесхитростные приемы добрых людей.
Мы продолжали разговор.
— Не попали мы на балет, — сказала я.
— А он отродясь на балеты не ходил, — засмеялся Иван Сергеевич.
— Хотели еще в «Современник», — упорно продолжала я.
— А он вообще театры не любит, — Иван Сергеевич тоже был порядочный упрямец.
— Он хотел, — произнесла я со значением. Хотел, потому что я хотела.
— Сомневаюсь, — буркнул Иван Сергеевич, отлично разобравшись в моих интонациях.
Дальше продолжать это «стрижено-брито» было бесполезно, и мы оба засмеялись.
— Ладно, Таня, — сказал он, — приедете еще раз, приходите к нам. Если приедете без него, тоже приходите.
Он записал четкими буквами свой адрес на гостиничном бланке.
— Спрячьте в сумку, — проворчал он, — знаю я манеру хранить автобусные билеты и выкидывать нужные бумажки. Ох, я вашу сестру хорошо знаю.
— Я не такая, — сказала я весело, — давайте дружить.
— Это еще заслужить надо, — ответил он с добрейшей своей улыбкой рыжего мальчика.
Мне всегда казалось, что рыжим можно доверять.
— Заслужим, — заверила я.
Я ведь думала, что умею завоевывать сердца.
А у меня не было таких качеств, какими завоевывают сердца. Это был очередной миф домашнего производства. Окружающие трезво оценивали мою личность, но прощали меня за то, за что всем прощают, — за молодость.
…Мы прожили в Москве еще два дня и больше никуда не ходили. Мы оставались в гостинице. Сорок восемь часов вне времени и пространства.
Где-то отдаленно, побрякивая боржомными бутылками, звеня звонками, перекликаясь разными голосами, разговаривая на многих языках, жил своей жизнью десятый этаж гостиницы, а за окнами, под балконами, жил своей жизнью большой город. Нас это не касалось. Мы могли выйти на балкон и не понять, где мы.
Наверно, эти два дня были подарены мне за унижение, которое я испытала от его старинной приятельницы в доме его старинного друга, куда мне не следовало ходить.
Мама ни о чем меня не спросила, показывая, что мои дела ее больше не интересуют.
Она ходила, не глядя на меня, только пошаркивала крошечной ногой в крошечной туфле. На ней были серые брюки и неизменный голубой ватник.
Кот Митя проносился за нею, считая, очевидно, что это игра в родных джунглях.
— Очень хорошо, — сказала я, решив держаться понезависимее.
«Наша мамулька-дорогулька, ни у кого такой нет. Скажите мне спасибо, что я вам ее нашел. Думаете, легко было ее найти…» Папа любил повторять одно и то же по многу раз. Получалось у него смешно и горько.
— Что происходит? — решилась спросить я.
Я заметила в столовой на столе новые чашки.
Потом обнаружила новый телефонный аппарат вместо старого, разбитого.
— Американский дядюшка? Инюрколлегия разыскивает… Теперь тетушки в моде.
— Прекрати, — оборвала меня мама.
Пришла из школы хмурая, растолстевшая Надя, объяснила, что отец получил деньги за изобретение.
— За какое? — спросила я.
— Кажется, люльки.
Точно она не знала.
Железобетон, кирпич, асбестоцементные трубы, оконное стекло, фонд зарплаты, земляные, каменные, плотничьи работы, сметы, прорабы. Выполнение плана на сто три процента или выполнение его на восемьдесят один процент и вытекающие отсюда последствия. Переходящее красное знамя или головомойки, которые он получал в соответствующих инстанциях. По утрам он надевал чистую белую рубашку, повязывал свой торжественно-похоронный черный галстук и глотал пирамидон, — в эти дни у него начинала болеть голова с утра. Все это составляло жизнь отца, его скучные дела — он про них дома не рассказывал. Иногда жаловался на неприятности…
Проходили годы, строились новые дома и ремонтировались старые, потом ремонтировались новые, росло предприятие, которым он руководил, его подчиненные получали известность и славу, их величали почетными строителями Ленинграда. Но неприятности оставались. Деньгами отец был не избалован, а избалован неприятностями. Иногда лишь получало признание какое-нибудь его скромное изобретение.
Надины глаза на круглом румяном детском лице отражали недетские чувства. Хотя это была всего лишь девятиклассница, которая рассорилась с приятелем девятиклассником.
— Бедная моя сестричка, — улыбнулась Надя.
— Что это значит?
— Ведешь себя плохо, а держишься по-старому. Школьные похвальные грамоты даются на всю жизнь.
Неужели младшие сестры во всех семьях вырастают в таком соревновании.
— Хочешь, познакомлю тебя? — предложила я. — Пойдем со мной на свидание.
— Ты уверена, что это будет правильно?
Она придавала значение вещам, которых я не понимала. Ее волновало то, что меня не трогало, и она имела множество соображений, которые мне никогда бы не пришли в голову. В чем-то она была искушеннее меня.
Мне хотелось предъявить какого-нибудь своего родственника.
Про маму Александр Петрович говорил:
— Я ее боюсь. Когда она по телефону говорит «алё», я весь покрываюсь испариной.
