— Вы еще подружитесь, она по существу очень добрая, — лепетала я, но он не слушал. А повторял: «Я ее боюсь», найдя, видимо, точную формулировку.
Сестра шла со мною робея, черные космы собрала в хвост. По дороге от парадной до площади я успела ее окончательно запугать тем, что уговаривала не бояться.
— А я и не боюсь, — отвечала она дерзким тоном и таращила глаза.
— Понятно, — засмеялась я. — Постарайся только ничего не изображать, так как это производит довольно комическое впечатление.
— Сама ты производишь довольно комическое впечатление.
Она всегда старательно следила за тем, чтобы последнее слово осталось за ней.
Мы проходили подворотню дома номер сто шесть, которая выглядела осиротелой без своих живописных стражей, покинувших ее не по своей воле.
— Я еще хотела тебя спросить, какие темы у вас запрещенные? — осведомилась Надя. — О чем с ним не говорить?
— О боже! — воскликнула я, поражаясь тому, как перевернуты ее мозги.
— Весьма странно… — пробормотала она, и мы предстали перед Александром Петровичем.
Тактичная Надя предложила погулять в Летнем саду, но мы, разумеется, отправились в ресторан, в очередной зал с мраморными колоннами и столиками между ними.
Своим врожденным женским чутьем, которого я была лишена, Надя поняла, что требуется помощь, и кинулась меня возвеличивать и унижать себя. К тому же она это всегда с удовольствием делала.
— Она всю жизнь училась на пятерки, — бойко рассказывала она, — а я на двойки. У нее похвальных грамот десять штук, можете себе представить?
Александр Петрович смеялся от восторга.
— Считается, — продолжала Надя, — что она способная, а я нет, она усидчивая, я нет, она серьезная, она знает иностранные языки.
Александр Петрович смеялся:
— Вот прелесть, вот друг-то настоящий…
— Она надежная, она честная, я могу соврать, мне ничего не стоит…
— Это сказка про двух сестер, — восхищался Александр Петрович.
— Мне осталось немного. Одна из них умная, другая глупая. Одна красивая, а другая — нет.
Ни способной, ни усидчивой, ни знающей иностранные языки ей не хотелось быть. Красивой хотелось.
Александр Петрович это понял.
— Вы настоящая красавица, — сказал он и приобрел союзника и друга.
— Чудная девочка, — шепнул мне Александр Петрович, с умилением глядя, как она мотает головой, и хвостик, стянутый аптечной резинкой, прыгает из стороны в сторону. Это была удачная идея их познакомить.
Александр Петрович посмотрел на часы, — свидание кончилось. Он не мог нас даже проводить, опаздывал.
И то, надо признать, для человека его возраста и положения он имел поразительно много свободного времени.
Мы продолжали видеться каждый день, иногда по два раза. Сколько в Ленинграде ресторанов, кафе, кафе-мороженых, — кажется, мы их все обошли.
— Слушай, моя умница, мы с тобой после Москвы уже не можем так жить, как бездомные, опять ходить в гости к Левочке и есть его сыр рокфор. Надо что-нибудь придумать, — сказал мне Александр Петрович. — Найти бы, кто уезжает на лето и оставляет квартиру, за которую мы же им еще будем платить. Прояви инициативу.
Был у него иногда такой шутливый тон.
Я проявила инициативу, ключи на обрывке бинта лежали у меня в сумке. У нас была крыша над головой, квартира, — как бы это ни называлось, — необитаемый остров или «Одна старушка, знакомая наших знакомых, уехала на дачу и оставила ключи».
Квартира находилась на третьем этаже огромного дома, где был также гастроном, сберегательная касса и аптека.
Подойти к дому и не встретить знакомых было абсолютно невозможно.
В первый раз, когда я шла туда, я встретила нашу соседку, толстую старую Зою Борисовну, которая была учительницей в школе для глухонемых. Она всегда останавливалась со мной и, откашлявшись, спрашивала, как мои дела, как здоровье папы и мамы, то есть задавала те вопросы, которые в определенном возрасте кажутся нам досадливыми, никому не нужными. Довесок к тому, что люди знакомы или живут по соседству. Я отвечала достаточно невежливо, достаточно торопливо. Но она неизменно улыбалась и передавала приветы, с которыми я тоже никогда не знала, что делать, и шла дальше в своем длинном до земли сером габардиновом пальто.
Иногда она хвалила меня, но делала это в суровой манере старой учительницы, чтобы тот, кого хвалят, не размагнитился, не решил, что всего достиг, и не переставал работать дальше.
— Кто куда, а я в сберкассу, — сострила она, выплывая из дверей сберкассы и, как обычно, широко улыбаясь.
Она проговорила эти слова с залихватской интонацией заслуженного вкладчика.
— Накопил — и машину купил, — ответила я, и расстались мы, как будто впервые заглянув друг другу в душу, люди одного клана, люди со сберегательной книжкой, знающие, что Черное море ждет нас, а лучший вид отдыха — путешествия. Во всяком случае, она весело оглянулась на меня, а я постояла в нерешительности и вошла в темную, пахнущую кошками и валерьянкой парадную, куда вкладчики соседней сберкассы могли зайти только по ошибке.
