Остаток дня приезжие посвятили главным образом отдыху и бане. Никаких вестей из Ладоги или Новгорода здесь не получали, так что спешить было некуда. Назавтра полоцкие бояре и старейшины пришли поклониться детям киевского князя и поднесли свои подарки — сорок куньих шкурок Святше и красивое ожерелье из медово-рыжего сердолика с серебряными подвесками в виде полумесяца рожками вниз — Елисаве. Явились и полоцкие варяги, которые живо интересовались новостями о Харальде и его делах. О нем слышали почти все, а трое даже служили одно время под его началом в Византии и ходили с его дружиной в походы на Восток. Варягов, кстати, здесь было довольно много — приезжие из-за моря торговые гости, обрусевшие потомки давних наемников и купцов. В этом месте они прижились давно и с гордостью рассказывали, что из их среды вышел когда-то тот князь Рогволод-Рагнвальд, с которым воевал Владимир и который приходился самой Елисаве прадедом по отцу.
Проводив гостей, Святша в тот же день уехал в Ключи, — хоть княгиня Молигнева и уверяла, что Всеслав вернется вот-вот, ему не терпелось поскорее обсудить предстоящий поход и выяснить, готов ли полоцкий родич в нем участвовать.
— Уж что-что, а за нами не заржавеет! — уверяла его княжна Грядислава и многозначительно кивала, поднимая брови. — Уж что-что, а метнуться серым волком за тридевять земель — это наш весь всегда, пожалуйста!
Ключи были далеко, и возвратился Святша только на следующий день, зато весьма довольный. Князь Брячислав, по его словам, был так болен, что не поднимал головы и едва смог прошептать несколько слов. Зато княжич Всеслав, которого он нашел там же, выразил полную готовность помочь киевским родичам против наглого захватчика. Он предложил Святше оставить пока в Полотеске женщин и основную часть обоза, а самому с мужчинами немедленно ехать к Ладоге. Сам же Всеслав обещал в ближайшее время подготовить свою дружину и через несколько дней выступить за ним следом. Святшу этот замысел устроил, тем более что избавлял от лишних промедлений его самого. Кормилец и воевода Адила Будинович, а также оба сотника, немного поразмыслив, со всем согласились. Елисава приняла этот план не с такой готовностью: ей не хотелось прерывать путешествие, но Святша и слышать не желал о том, чтобы ехать через Западную Двину к морю, оставив Ладогу без помощи, как и о том, чтобы взять сестру с собой.
— Вот когда будет у тебя собственная дружина, тогда и будешь воевать! — сказал он. — А пока сиди, сторожи приданое.
— Тоже мне, царь Александр! — обиженно бросила Елисава.
Но она понимала правоту брата, поэтому особенно спорить не стала. Дружина принялась собираться в поход; боярыни Завиша, Невея, Соломка и Прозоровна по обычаю запричитали перед разлукой. С женщинами оставались только послы Магнуса: они предпочли без прямого указания своего конунга не ввязываться в войну с его близким родственником, пусть тот и покусился на его, Магнуса, невесту и имущество. Зная справедливый и миролюбивый нрав сына Олава, норвежцы предполагали, что даже с наглым Харальдом он постарался бы договориться миром, и не хотели заранее лишать его этой возможности.
— Ну, ты же видел Всеслава, — расспрашивала Елисава Святшу во время его торопливых сборов, — какой он из себя? Видно по нему, что он оборотень?
— Да какой там оборотень! — Святша отмахивался. — Обычный мужик… У меня в дружине таких сотня. Только волосы темные… но у князя Рогволода, говорят, тоже темные были, в него пошел.
— А лет ему сколько?
— Примерно как Володьше… А говорит так умно, прямо тебе митрополит… Сказал, что на днях в Полотеске будет, сама и поглядишь. Веселый. Тебе должен понравиться.
