Собирая ягоды, княжна отошла довольно далеко от других — только слышно было, как за соснами перекликаются Кресавка и Будениха. Белый платочек Нерядицы мелькал поодаль, а где была Грядислава, Елисава не знала — та обладала прямо-таки волшебным свойством пропадать из поля зрения.
— Шкура помогает, — просто, как всегда, объяснила Грядислава и двинула плечом под серой мохнатой накидкой. — Меня в ней лес за свою принимает. И прячет.
Елисава шла, слегка склонившись под тяжестью почти полной корзины, и шарила взглядом по черничным кочкам у подножия сосен, выбирая кусты помоложе и погуще, где ягоды покрупнее. Ничего другого она не замечала и потому почти наткнулась на пень, стоявший на маленькой прогалине между толстыми рыжими стволами. Тут же раздалось резкое шипение. Елисава вздрогнула от неожиданности, очнулась, глянула вперед и увидела все: треснутый пень, потемневший от времени, воткнутый в него нож с роговой рукояткой и большую гадюку серо-голубого цвета с черным зигзагом на спине. Гадюка лежала на дне, кольцом окружив торчащий из среза нож, и шипела, приподняв голову. Взгляд крошечных черных глазок был необычайно злобным.
Вскрикнув от испуга, Елисава отпрыгнула в сторону, чуть не споткнулась о какой-то обломанный сук, уронила корзину. От резкого запаха багульника, растущего на кочках, ломило виски, и показалось даже, что все это ей мерещится — и пень, и нож, и гадюка. Но от всего этого веяло чем-то жутким и чуждым, каким-то могучим и опасным колдовством. Забыв о корзине, Елисава метнулась прочь от пня и закричала во весь голос. Перед глазами был только лес, высоченные сосны да кочки, покрытые ягодными зарослями, и теперь она боялась даже поставить ногу, ожидая на каждом шагу увидеть змею. Смотреть одновременно под ноги и выискивать дорогу не получалось, и Елисава кричала не переставая, звала Будениху, Кресавку, Грядиславу. Ей отвечали откуда-то из-за деревьев, она бежала туда, узнавая голос своей кормилицы, но впереди никого не было, а голос звал уже с какой-то другой стороны.
Наконец Елисава охрипла, запыхалась, но и сумела взять себя в руки. Перестав кричать, княжна остановилась, обернулась — ни пня, ни поляны. Тяжело дыша, она поправила сбившуюся косынку, стряхнула дрожащими руками какой-то мелкий лесной мусор, прицепившийся к косе, и еще раз позвала.
— Здесь я, здесь! — Из-за деревьев вышла Грядислава. — Что же ты мечешься? Я за тобой туда иду, а ты в другую сторону несешься. Прямо как курица с отрубленной головой.
— Я видела… змею… — едва выговорила запыхавшаяся Елисава.
— Не укусила?
— Нет. Она лежала на пне, а в пень был воткнут нож.
— Да ну! — удивилась Грядислава. — Где же такое чудо?
— Где-то… там. — Елисава неуверенно показала в ту сторону, откуда, как ей казалось, она пришла. — Там прогалина, а на ней пень. Старый, темный весь. На пне нож, рукоять из рога лосиного, а вокруг него змея кольцом. Серая, на спине черное.
Девушки пошли назад, по пути окликая спутниц. Но сколько они ни ходили кругами, прогалины, пня и корзины найти не удалось.
— А мы волка видели! — доложила Кресавка, с вытаращенными глазами выскочив им навстречу из-за мелких елочек. — Прямо шагах в десяти. Думали, все, погибель наша, а он посмотрел на нас, усмехнулся вроде, да и ушел, лаза желтые, круглые, умные, будто у пса.
— Волки в эту пору смирные. — Грядислава улыбнулась. — А наши и человечью речь понимают.
— Не может быть, — усомнилась Кресавка, пока Будениха отряхивала Елисаву и причитала, перечисляя опасности, которые могут подстерегать княжну в диком лесу. — Вот прямо так и понимают? Что же это за волки такие?
— А вот так и понимают. Если встретишь волка, скажи ему: «Ступай с Ярилой, куда Ярила тебе повелел». Он и уйдет.
