Те киевские события Елисава помнила очень хорошо и тут же сообразила, кого он имеет в виду. И сама обомлела от своей догадки. «Я подозревала нечто в этом роде… Догадывалась, что Харальд знается с колдовством! Иначе ему не добиться таких успехов…» — говорила ее мать. «Пристало ли это конунгу?» — спрашивала его сама Елисава, а он отвечал: «Конунгу пристало все, что помогает ему оставаться конунгом! И я не пренебрегу ничем, что укрепит мою силу».
Ее вдруг поразила простая мысль: так на чьей стороне был Харальд на самом деле? Он уверял, что защищает киевлян от колдуна, но так ли это было? И не он ли сам устроил этот переполох, напугав до полусмерти весь стольный город и княжескую семью, выступил спасителем, святым Георгием на белом коне, поразил змея золотым копьем… Надеялся получить в награду прекрасную деву Елисаву… Точь-в-точь, как в житии… И не случайно позже он взял себе за образец действия Владимира Крестителя в его походе на Корсунь. Самому Харальду не дает покоя слава его собственного святого брата, Олава конунга, вот он и пытается подражать могучим и знаменитым мужам прежних лет!
От волнения и досады Елисава даже забыла свой страх перед Всеславом. Очень похоже, что Харальд одурачил всех и из нее самой пытался сделать дуру! Как она могла сомневаться в этом после того, как он среди ночи явился к ней в опочивальню читать любовные стихи и склонять ее к греху любодеяния?
— Но если ты пытался мертвецов усмирить… — Елисава подняла глаза и посмотрела в лицо своего удивительного родича. — То почему ты… смеялся?
Всеслав встретил ее пристальный вопрошающий взгляд и снова улыбнулся.
— Бога на помощь призывал, — ответил он.
— Как это — Бога призывал? Смехом? — Елисава в недоумении подняла брови.
— Так и есть. Смехом человек с Богом разговаривает. И речь эта — древнейшая, древнее словесной.
— Но… Нет… — Елисава сжала виски, пытаясь сообразить. Голова кружилась от множества мыслей, чувств и впечатлений. — Господь смех осуждает. Я знаю… — Она лихорадочно вспоминала уроки наставников-монахов, перед глазами мелькали желтые пергаментные страницы с плотными рядами букв и цветными заставками, но слова, всплывающие в памяти, казались почти бессмысленными. — Господь говорил: «Вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется». Пророк говорил: «Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом»… И Иоанн Константинопольский учил: дьявол, враг наш, ходит вокруг и ищет, как завладеть душами, и в борьбе тяжкой с ним неуместны смех и шутки… Не помню точно, но как-то так…
— Да знаю я, чему греки учат! — Всеслав вдруг вздохнул, глядя на Елисаву с теплом и непонятным сожалением. — Видно, не хотели учителя их, чтобы человек сам с Богом говорил. Вот и научили, что грех это и что они одни, дескать, имеют право к Богу обращаться.
— Что? — Елисава с трудом могла уловить смысл его слов, но даже то, что она улавливала, переворачивало ее представления с ног на голову, и это было так жутко, что хотелось закрыть глаза и ничего этого не видеть.
— Идем-ка домой. — Всеслав подошел к ней к взял за руку, и она не возражала, хотя совсем недавно ни за что не позволила бы порождению сатаны прикоснуться к себе. — Устали вы, девицы, пойдемте к матушке, она нас пирогами угостит.
— А ты откуда знаешь, что вчера пироги пекли? — лукаво улыбнулась Грядислава.
— Сон мне был вещий, — улыбнулся в ответ Всеслав. Ноздри его чутко дрогнули: он просто уловил от волос и одежды сестры, вчера весь день вертевшейся возле хлебной печи, запах свежих пирогов.
— Что же ты так долго? — расспрашивала брата Грядислава по дороге в город. Было видно, как она привязана к нему и как скучала в разлуке: девушка прямо-таки висела на его руке и одновременно пыталась забежать вперед, заглядывая в лицо. — Мы уж все обстрадались: и я, и матушка, и Вышанка…
— Дети здоровы?
— Слава Макоши. Володьша с Угрюмовым Нерадкой подрался.
— Кто кого?
— Рев на весь двор стоял. Володьша одолел, нос ему только разбили.
— До свадьбы заживет! — Всеслав усмехнулся с довольным видом. — Витязь растет!
Слушая этот разговор, Елисава уже не знала, как относиться к своему незнакомому родичу. Сейчас Всеслав казался самым обычным человеком, отцом, думающим о своих маленьких детях. К младшей сестре он тоже относился с любовью, шутливо называл ее Грядкой и ласково дергал за нос. Вроде бы человек как человек. Но волчья шкура на его плечах, странная улыбка — открытая и в то же время с каким-то тайным намеком на то, что вас дурачат, — и эти глаза, будто наполненные серым лесным туманом, мешали видеть в нем обычного человека. Смешение человеческих и нечеловеческих черт делало его облик еще более загадочным, а значит, пугающим. Елисава искоса поглядывала на него, и Всеслав улыбался каждый раз, встречая ее взгляд, даже подмигнул однажды. Он казался приятным человеком, но она знала, что доверять ему нельзя.
До конца дня ничего пугающего или загадочного больше не случилось, а Всеслав вел себя так, будто очень хотел завоевать ее доверие и дружбу, — и вполне был достоин этого.
