Зимятовна бегала вокруг и суетилась, ее три дочери, от двенадцати до пятнадцати лет отроду, тоже старались чем-нибудь помочь, услужить киевской княжне, разглядывали ее с таким изумлением, будто к ним явилась звезда с неба. За ужином воевода расспрашивал о Киеве, но только после того, как рассказал Всеславу о новостях из Ладоги и Новгорода.
— Слышали мы, незадача такая! — говорил Волога. — Князя-то Владимира в Новгороде нету. Ушел он по весне на емь, мы так слышали. Что-то не заладилось у них, купцов наших, меховщиков, слышно, обижали, вот он и пошел. Попов двух к ним засылали — одного побили и прогнали нехристи, второй без вести сгинул. Купцы болтают, что принесли его в жертву богам ихним лесным, да бог их весть.
— Тогда отдыхать некогда, завтра поутру дальше двинемся, — решил Всеслав. — Ступайте спать пораньше, сестра. Как рассветет, так и отправимся.
Елисава последовала его совету и ушла наверх, едва начало темнеть. Сам Всеслав, однако, не торопился и, судя по шуму, долетавшему из гридницы, еще долго сидел с воеводой, вспоминая разные походы, свои и чужие.
— Что они там пьют-то? — ворчала Соломка. Крики снизу не давали ей спать, и она все ворочалась рядом с Елисавой. — Если меды, то никуда мы завтра на заре не двинемся. К полудню витязи наши опомнятся, и то головы трещать будут.
Но когда женщины проснулись, до рассвета оставалось еще очень далеко. Была глухая ночь, а какая-то женщина стояла на коленях возле лежанки, теребила Соломку, лежавшую с краю, причитала и восклицала:
— Ярославна, проснись! Да что же это такое делается, чуры наши и пращуры! Матушка Макошь! Разбой, Ярославна! Хоть ты заступись! Ты ведь сестра ему, может, тебя послушает! Не погубите, смилуйтесь! Да мы же разве когда… мы князю Ярославу слуги верные — и Волога мой, и батюшка Зимята, и дед мой Дерило с князем Владимиром Святославичем в походы ходил, на ятвягов еще…
— При чем тут ятвяги! — Соломка села, оправляя волосы. — Ты кто?
— Зимятовна я, Вологина жена!
— Ах, да! Ты чего гундосишь среди ночи? Лисава, проснись! Ятвяги, что ли, напали? Или терем горит?
— Да разбойник этот, князь полоцкий! Оборотень этот, чтоб ему на свой нож чародейный напороться! Совсем убил, разорил, сиротой меня оставил… — Зимятовна припала головой на край лежанки и разрыдалась.
— Убил? — Елисава терла глаза, пытаясь стряхнуть сон, но в горнице было почти темно, только луна слегка заглядывала в затянутое слюдой окошко, и она не была уверена, что это все ей не снится. — Всеслав? Спьяну подрались, что ли? Да говори ты толком, не рыдай, не понимаю я ничего!
— Эллисив! — Дверь открылась, в горницу заглянул Ивар. Позади него кто-то держал факел, внутрь проникло несколько отблесков света. — Ты спишь? Извини. Но ты должна встать.
— Что случилось? — Отпихнув Соломку, Елисава вылезла из постели и подошла к двери, стараясь не наступить на Будениху и Кресавку.
— Висислейв конунг захватил этот город.
— Что? — Елисава распахнула дверь.
В верхних сенях стояли Ивар и Альв, а на лестнице — еще несколько темных фигур.
— Если я правильно понял, он захватил здешнего ярла и его дружину, которые были пьяны. Его люди — те, что оставались снаружи, — вошли в город и опять закрыли ворота. Я мало что понял. Но будет хорошо, если ты выяснишь, что происходит.
— Это правда? — Елисава обернулась к Зимятовне.
Соломка уже усадила воеводину жену на лежанку, и та закивала, продолжая плакать.
— Как есть захватил… — бормотала она, — из постели вытащили… Воеводу увели… Все при оружии… Полочане… оборотень он, нет ему веры… Как есть оборотень, чтобы его Мара поглотила!
— Огонь зажгите и одеваться подайте! — распорядилась Елисава.
Происходило что-то важное, и ей не терпелось выяснить, что именно. Похоже, что-то неприятное. Внутри похолодело: а не напрасно ли она доверилась Всеславу Полоцкому? И как вообще вышло, что она ему доверилась, хотя прекрасно знала, что он колдун, оборотень и верить ему никак нельзя? Но почему нельзя — ведь у его отца, князя Брячислава, заключен договор с Ярославом, чтобы им «быть во всем заедино»…
— Вот заворожил глазами своими! — бормотала Соломка, торопливо укладывая черные косы вокруг головы. — А сам-то…
— Мы ворота открыли, как гостей дорогих приняли, — всхлипывала Зимятовна. — Ты, Ярославна… Мы князю Ярославу слуги верные… И отец мой, и дед… И брат мой у Владимира Ярославича в ближней дружине, возле самого стремени ходит, и ничего, кроме верной службы, мы…
В это время на лестнице послышались голоса и топот. Елисава поспешно метнулась туда, не дав Буденихе хотя бы пригладить ей косу и повязать ленту. Альв с факелом еще был на площадке, и она сразу увидела внизу полоцкого воеводу Радогу. Двоюродный брат Всеслава по матери, сын того самого загадочного кормильца, был светловолос, рыжебород, а его белая кожа летом была вечно красной от солнца, но, по крайней мере, в нем не ощущалось ничего загадочного.
— Воевода Радогость! — строго окликнула его Елисава, встав на площадке и сложив руки на груди. — Что за переполох среди ночи? Что вы делаете?
