Рассказав матери и сестре о состоянии больного отца и проведав жену и детей, он за обедом заговорил о том, что больше всего волновало Елисаву. Казалось, и его самого занимает одно — скорейшее выступление к Ладоге, на помощь Владимиру Новгородскому и княжичу Святославу. Его ближняя дружина, полочане и варяги, уже получили приказ собираться в поход. Полоцкие бояре, которых Елисава видела в гриднице, намеревались поддержать молодого князя и обещали выставить до полутора сотен ратников из ближних сел. Елисава заметила, что к Всеславу они относились как к полноправному владыке, да и он рассуждал о делах с уверенностью, как давний и надежный помощник князя Брячислава. Впрочем, Всеслав давно вышел из того возраста, когда нуждаются в советах кормильца.
— А кто его кормильцем был? — шепотом спросила она Грядиславу, не заметив среди полочан никого похожего.
— Наш вуй, Беловод, — ответила та. — Он в селе живет.
И ничего больше не добавила, а Елисава подумала, что вуй-кормилец — еще одна загадка этого странного рода.
На следующий день девушки за ягодами уже не ходили. Всеслав с дружиной деятельно собирался в поход, и Елисава тоже. Когда Всеслав предложил ей сопровождать его, она тут же согласилась. Княжна сама подумывала об этом, но опасалась, что Всеслав не захочет взять ее с собой, отговорится, как Святша, что женщинам, дескать, в походе не место и что ее дело — сидеть на ларях и сторожить приданое. А княжне эти доводы теперь, неделю спустя, уже не казались убедительными. Отпуская Святшу, Елисава надеялась, что все разрешится быстро. Но вот прошло дней семь или восемь, а новостей никаких не поступало. Так она может и до зимы просидеть в Полотеске!
— Не боишься? — спросил Всеслав. — Война ведь дело не девичье.
— Не из пугливых. Моя матушка в молодости свою дружину имела. Да и сколько же мне тут сидеть? Пока вы туда доедете, пока назад, пока выпьете за победу — зима настанет, и придется мне до весны в девках куковать!
— Грех такую красавицу долго без мужа томить. — Всеслав подошел к Елисаве ближе и слегка прикоснулся к ее руке, лежавшей на перилах крыльца. При этом его взгляд, доброжелательный и ласковый вполне по-родственному, таил в себе что-то такое, что Елисава невольно смутилась, взволновалась и опустила глаза. — И так ваш батюшка слишком долго ждал. У нас девок лет в пятнадцать-шестнадцать выдают.
— Что же сестру не выдал до сих пор?
— И у нее жених приготовлен, жду, пока со своими братьями разберется, кому землей владеть. Одолеет — свадьбу справим. И будет Грядка княгиней.
— Где же? — Любопытство одолело смущение, и Елисава подняла глаза. — В какой земле?
— В вятичах. Я с князем Ходияром давно знаюсь. Да не хочу, чтобы сестра моя попала, как зернышко между жерновами, пока они стол отцовский в Дедославле не поделили. Назовется князем — приедет за невестой.
— Вот и я десять лет ждала, пока мой жених князем назовется, — вдруг призналась Елисава в порыве откровенности, удивившем ее саму. — Харальд ведь десять… даже больше, одиннадцать лет назад ко мне посватался, я еще девчонкой была. И уехал славы и богатства искать. Все нашел… и славу, и добра нажил. Только совесть, видно, где-то за морями обронил, а теперь и подобрал бы — да не ведает где.
В ее словах звучала горечь. Всеслав заставил Елисаву по-новому взглянуть на события в прошлом, и они только обострили ее досаду на события нынешние. Харальд обманывал их еще там, в Киеве; сначала уговорил Ярослава заняться переносом и крещением княжьих костей, а потом своим колдовством чуть не поднял мертвецов на глазах у всего народа… Хотел приворожить и обесчестить ее, Елисаву… А теперь решился на открытый разбой и грабеж! Ей было досадно и стыдно, что она могла так обмануться, так увлечься Харальдом, столько думать о нем… И что он оказался… таким. Думала она о нем и сейчас, и мысли эти были нерадостными.
— Не грусти, сестра! — Всеслав ласково обнял ее. Он был невысок, и они оказались почти одного роста. — И твое время веселья придет, и ты расцветешь в любви и довольстве, распустишься, как березка по весне.
Он поцеловал ее в лоб, но Елисава высвободилась из его рук и ушла с крыльца в горницы. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел слезы, выступившие у нее на глазах. Сколько бы ей ни толковали про долг и достоинство княжьей дочери, она тоже хотела счастья, как всякая обычная девушка.
На следующее утро полоцкая рать выступила в поход.
Молигнева и Грядислава даже обняли Елисаву на прощание, пожелали ей легкой дороги и удачи в новой жизни.
— Да будет с тобой Лада-матушка, да укроет тебя Макошь покровом своим, — желала ей княгиня, и Елисава видела в ее глазах доброту и сочувствие. Полоцкая княгиня будто знала, что Елисаве предстоят нелегкие испытания, и боялась за нее.
У Грядиши был хмурый вид. На прощание она подарила киевской сестре оберег: плотно свернутый кусочек бересты, внутрь которого было вложено лебединое перо, а сверху нацарапано изображение лебедя. Все вместе было обмотано тонким красным ремешком.
