Аяна вышла от Алтэр в задумчивости. Верделл за всё это время тоже не проронил ни звука, и продолжал молчать. Они вернулись к повозкам, пройдя мимо шумных хасэ, которые щупали овец, осматривали лошадей, взвешивали зерно, рис и специи, сворачивали шкуры и отмеряли холсты, переговаривались, смеялись и хлопали друг друга по плечам, обтянутым недавно вынутыми из сундуков праздничными халатами, ещё хранившими на себе слежавшиеся складки, и из ткани расшитых рукавов вылетали облачка пыли.
– Значит, это девочка, – сказала Аяна, когда они с Верделлом сидели с мисками овощей на повозке с откинутым верхом.
– Я очень хотел есть и вообще почти не слушал, о чём вы говорили, – признался Верделл, с наслаждением принюхиваясь к содержимому миски. – Кроме того места, где она сказала, что с ребёнком всё в порядке. Я прямо выдохнул. Я так боялся!
– Боялся чего? – спросила Аяна удивлённо. – Айдэр же уже давно сказала, что всё хорошо. Верделл, ты чего с таким лицом сидишь? Верделл, ты пугаешь меня! Чего ты боялся?
Верделл долго мялся, прежде чем сказать, и она с недоумением следила, как сменяются чувства на его лице.
– Ладно, теперь, наверное, уже нормально. Кирья, я боялся того, что дитя нездорово, а ещё пуще – что это мальчик. В роду Пулата часто рождаются мальчики, которые не живут долго или умирают ещё в утробе. Кирья, я так боялся за дитя и за тебя!
Аяна смотрела на него с испугом, обнимая живот.
– У Пулата в роду мало наследников. Все знают это. Я даже как-то раз слышал, как Воло с Кондой обсуждали ту болезнь кира Конды. Они как раз увозили меня от жены с островов Ласо. Конда тогда сказал, что, возможно, эта болезнь была на его благо, потому что он, по крайней мере, не будет зачинать нежизнеспособных детей, как Пулат.
– Но Конда выжил! И он довольно...
– Крепкий. Да. Сильный и выносливый. Как и Пулат. И он единственный выжил из сыновей Пулата. Сколько их было? Десять? Пятнадцать? Один из десяти выжил. Ты понимаешь, чего я боялся?
Аяна потрясённо молчала. Потом спросила:
– А если бы это был мальчик?
– Если бы это был мальчик, живой и здоровый, это было бы не только дитя кира Конды. Это был бы наследник всего, что есть у кира Пулата. Пулат бы получил то, чего он так хочет долгие годы. Он бы был уверен, что род не угаснет, и родовое имя останется живо. Это был бы бесценный дар угасающему роду. А для тебя это означало бы, что ты будешь выпрашивать разрешения ненадолго увидеться с сыном. Мне было восемь, когда меня забрали от мамы, и я сбегал к ней по большому дереву у окна, и однажды упал и вывихнул плечо. И мой катис тайно водил меня к ней, чтобы я больше не лазил из окна и его не наказывали. Кирья, благодари небеса за то, что твоё дитя – девочка.
Аяна легла и обхватила колени руками.
– Чем больше я удаляюсь от дома, тем страшнее мир, Верделл. Иногда мне очень хочется оказаться дома, рядом с мамой, и чтобы она гладила меня по голове и говорила: «моё солнышко». Но каждый шаг, который несёт меня к Конде и к Лойке, отдаляет меня от неё.
– Мама говорила мне: «Дорога не может только вести к чему-то. Она одновременно уводит тебя от чего-то другого». – сказал Верделл. – Я тоже скучаю по маме. Когда я мог прийти к ней в лавку и обнять, я этого не ценил. А теперь я думаю, сколько объятий я потерял. А когда я был маленький, я так любил, когда она тискала меня. Знаешь, что она делала? Она укладывала меня на живот и чесала мне спину.
Аяна вдруг села. Ей вдруг почему-то стало одновременно грустно и весело.
– Снимай рубашку и ложись на живот, балбесина. Я почешу тебе спину.
Он поражённо взглянул на неё, потом вздохнул.
– Ты шутишь, кирья.
– Нет. Я не шучу. Я не твоя мама, но спину тебе почесать могу. Поворачивайся.
Он стянул рубашку и лёг животом на доски повозки, недоверчиво глядя на Аяну. Она села рядом и провела ногтями по его спине. Он блаженно застонал.
– Да-а... как приятно!..
– Ты как Шош, которого я чешу под подбородком, – рассмеялась Аяна.
Она впервые видела его голую спину так близко при свете дня, и теперь могла лучше рассмотреть рисунок на ней.
– Верделл, а ты не узнавал, что значит твой рисунок? – спросила она, проводя ногтями сильнее, так, что на его спине остались розовые полоски.
– Нет. Я рассматривал его в зеркало. Это ни на что не похоже. Странный рисунок. Я хотел найти того знахаря на Ласо и расспросить его, что это значит и что они с заклинателем хотели изобразить, но мы не попали на Ласо, а попали к вам.
– Ты хотел найти не знахаря и не заклинателя, а дочь вождя, которая танцевала для тебя, Верделл, – сказала Аяна и вонзила ногти в его спину. – Признайся честно.
– Лютая кирья! – воскликнул Верделл. – А можно то же самое, но под лопаткой?
Она охотно повторила то же самое под его лопаткой. Какое-то время он наслаждался почёсыванием, потом перевернулся и сказал:
– Всё, хватит. А то я ещё привыкну.
– Я могу чесать тебе спину хоть каждый день, – пожала плечами Аяна.
Он закинул руки за голову и посмотрел на неё с улыбкой.
– Спасибо, кирья. У меня прямо на душе сейчас полегчало. Как в детство вернулся, к маме.
